Виктор Харп, Ирмата Арьяр

Лунный князь: Беглец

"Не боги горшки обжигают".

Истина Гончаров

Часть 1. Выходец с того света

Глава 1

Мир возвращался бессвязными фрагментами.

Помнился ветер. Такой сильный, что невозможно дышать.

Потом — тишина и тьма, пахнущая затхлостью и древним страхом. Под землей не бывает ветра. Я узнал запах Лабиринта. Тьма провела меня по нему. Или кто-то еще? Я не мог вспомнить.

Новый фрагмент: заваленная каменными обломками лестница и железная плита наверху. Тьма не любит громких звуков. И Тьма знает, куда положить мою ладонь, чтобы сработал рычаг. Я и есть — Тьма.

Плита опустилась с жутким скрипом, резанувшим по ушам. Открылся ход в смутно знакомый зал, заставленный шкафами с книгами. Глаза заслезились от света: отвык. Шаг вперед, и Тьма, выбросив меня в мир, отхлынула. Я задохнулся, как рыба, выброшенная на берег.

Пока пытался осознать, где нахожусь, — наткнулся на шкаф. Посыпались книги, свитки. Перешагнул. Поймал падающий на голову манускрипт. Мои ладони — широкие, в мозолях и с обломанными ногтями — показались чужими. Слишком взрослыми. Я помнил себя, каким бежал в Лабиринт — семилетним мальчишкой. Помнил кружевные манжеты рубашки и нежную кожу, вспухающую волдырями после тренировки на деревянных мечах. Я не помнил, когда и как вырос.

В просвете между шкафами виднелась высокая двустворчатая дверь. Спотыкаясь, я побрел к ней. Внезапно створки с треском распахнулись. Ворвались какие-то бескрылые существа с мечами, в нелепой одежде. Они что-то кричали, но я их не понимал. С трудом вспомнил, что это люди. Люди мира Подлунья.

Спрятанный в потайном кармане нож я не успел достать. Опрокинул шкаф на одного мечника. Второму швырнул в лицо толстый фолиант, и поднял выпавший из рук стражника клинок. Нападающих стало больше, крики громче, от воплей заболели уши.

Удар сзади в ногу — я упал, покатился. Меня все-таки достали мечом, вошедшим глубоко в подреберье. В спину. Рана не смертельная, переживу. Человек не пережил бы.

Но я — не человек.

Глаза начало жечь, мир окрасился багровым. Я полоснул взглядом по стеллажам. Старые пергаменты вспыхнули охотно, дружно. Густо повалил вонючий дым.

Какой-то дурак разбил витраж мечом, и пожар мгновенно превратился в огненный шквал. Напавшим стало не до меня. Люди пытались спастись бегством и не проверили, насмерть меня зарубили или нет.

Еще фрагмент: очнулся от грубого толчка и резкой боли — меня бросили на что-то твердое и холодное. Осторожно приоткрыл глаза. Я лежал в телеге с обгоревшими трупами. И мои ладони тоже были обугленными.

Боли не чувствовалось. Подняться не смог.

Телега дернулась, заскрипели колеса. Долетел чей-то негромкий разговор на смутно знакомом языке — когда-то я его знал, но смысл слов пока ускользал.

При тряске на ухабах почувствовал лед металла, врезавшегося в бедро. Нож остался при мне. Хорошо. Мой "труп" даже обыскать побрезговали. Что найдешь у обгорелого оборванца? Опять повезло.

Небо выглядело странным. Серым, бугристым и низким. Это тучи, — вспомнил. Надо мной проплыла коричневая ветка с мелкими зелеными листьями. Еще одна… И этот рассеянный свет сквозь тучи — желтовато-белый… Давно забытый свет. Очень давно. Я его не видел с семи лет.

И вдруг словно барьер лопнул — я осознал, о чем говорят двое могильщиков, сидевших на волах. О пожаре во дворце и черном море в столице. Значит, язык я не забыл.

Мы удалялись от холма, увитого цветущими террасами и увенчанного белыми зубцами строений. Над одной башней поднимался густой черный дым. Я узнал императорский дворец. Вспомнил название города — Нертаиль, столица Ардонской империи. Здесь я родился когда-то. И звали меня Райтегор, принц Ардонский.

В следующий раз очнулся от падения. Меня бросили в яму, доверху заполненную мертвецами, и уехали за следующей партией. У рва стояли бочки — трупы полагалось сжечь во избежание эпидемий. Значит, в империи сохранился какой-то порядок. Вот только количество мертвецов ужасало. Я выбрался из рва и полз, пока не иссякли силы. Случилось это довольно быстро.

Потом долго лежал, почти неотличимый от могильного холмика, пытался прогнать боль и сосредоточиться. Получалось плохо. Никак не получалось, если быть честным. В голове не задерживалось надолго ни одной мысли. Тело болело страшно, словно ни одной кости не осталось в целости. Кровь из рубленых ран не шла. Я же не человек.

"Я тебе не отец, а создатель. Ты не человек, Райтэ, — вспомнился холодный голос императора Ионта, ставшего вдруг чуждым, незнакомым. — Ты — дарэйли, мой раб. Твое послушание должно быть абсолютным".

Раб! Глухое рычание едва не вырвалось из горла, и я опомнился. Спокойно, Райтегор, ты жив, и это главное. С остальным разберемся.

Мои четкие воспоминания, если не считать мясорубки в хранилище книг, заканчивались тем, как я бежал из залитого кровью святилища в подземельях дворца, где отец убил маму и брата. Не отец, — одернул я себя. Император Ионт Завоеватель. Жрец Эйне, будь они все прокляты. Создатель. Их еще называют Гончарами.

Тогда мне было семь лет. Но сейчас я — взрослый парень с крепкими руками, и дрался со стражей в библиотеке даже безоружным и ничего не понимающим. На инстинктах дрался.

Что ж… Там, где отказывает память, справится логика. Если глаза не отвыкли видеть, значит, исчезнувшие из памяти годы прошли не под землей во тьме Лабиринта, а в другом мире. Либо в светлом Эстаархе, либо в темном Линнерилле, с которыми когда-то давно, тьму веков назад, воевал мой Подлунный мир.

Боль в глазах от рассеянного солнечного света означала одно: меня приютил Линнерилл. И кто-то там научил меня драться и взглядом воспламенять трухлявые фолианты. Уже неплохо.

Чьи-то руки тронули меня за плечо, перевернули. Я прошептал:

— Пить.

У меня хватило ума заговорить на языке империи, а не на том, на каком говорила моя мать, и на каком я говорил с тьмой Лабиринта.

Надо мной склонился старик с выцветшими, когда-то голубыми глазами. На миг показалось, что это Ионт Завоеватель: такое же породистое лицо в морщинах, крупный нос, кустистые брови и седой венчик волос, светившийся нимбом в лучах солнца.

Но я вспомнил, что Ионт давно мертв, да и лысины у него не было. К тому же, на этом старике — черные одежды низшего служителя Единого, а эту братию император презирал. И сразу всплыло знание, что обращаться к таким людям в черных сутанах надо — "благой паттер".

— Воды дам, не жалко, — равнодушно сказал он и ушел.

Вскоре старик вернулся с волокушей и оттащил меня к сторожке, пристроенной позади поминальни Единого. Осмотрев мои раны, махнул рукой: не жилец.

До вечера я лежал у дверей на ворохе соломы вместе с крупным лохматым псом в репьях, не побрезговавшим разделить с гостем свою подстилку.

Солнце прорывалось сквозь резные листья огромной кроны какого-то дерева, глаза слезились от яркого света, а от нагретых за день охряных досок сторожки отвратительно пахло горячей краской. Олифой, вспомнил. Надо же, название дерева забыл, а это — помню…

Я нащупал единственное имущество, чудом оставшееся при мне: нож и кольцо, завязанное хитрым узлом в подол замызганной рубахи. Кольцо — моя последняя надежда.

Пес ворочался, репьи царапали мой израненный бок, но сил отодвинуться не было. Все они уходили на то, чтобы собрать из осколков мою жизнь. Ясно было одно: лишившие меня памяти не затронули то, что касалось Подлунья.

Я помнил до мелочей мою жизнь в Нертаиле, перемежавшуюся с походами — император с младенчества брал нас с братом на очередную войну. Легко вспомнился язык, а ведь, если в Линнерилле я говорил на другом языке, должен остаться акцент.

Смотритель изредка подходил, приносил воды. А поняв, что подобранный парень умирать не скоро соберется, вздохнул:

— Раз не помер, выживешь, стало быть. Когда ел-то последний раз?

Я промолчал, тщетно пытаясь вспомнить.

Старик накрошил немного хлеба в кружку с оставшейся на дне водой.

— Ешь. Много сразу нельзя.

Я съел, и тут же меня вырвало.

— Помрешь, стало быть, — пожал он плечами.

Под вечер он вынес бадью с водой, остриг мне спутанный колтун волос, помог помыться. Под корками оказалось не так и много ран, зато множество синяков всех оттенков от желтого к фиолетовому. Порезы на ребрах уже затянулись, оставив белые шрамы. Я же не человек, на мне все заживает куда лучше, чем даже на собаке.

В дом я вошел, опираясь на старика, но зато на своих ногах. Смотритель уложил меня на постель и напоил жиденькой похлебкой.

— Как зовут-то тебя, мертвяк? — угрюмо спросил он.

— Не помню.

Он кинул острый и очень умный взгляд из-под седых бровей.

— Ну, скажешь, как вспомнишь. А пока буду звать тебя Лостер. Внука моего так звали. Помер он. Сколько тебе лет?

На этот раз лгать не пришлось:

— Не знаю. А какой сейчас год?

— Пять тысяч тридцать второй от спасения мира.

Я ужаснулся. Мне семнадцать! Десять лет кто-то украл у моей памяти!

— Переодеться бы тебе надо, Лостер. Тут кое-какая одежонка имеется, от прежнего паттера осталась. Ветхая, да все лучше, чем твое рванье. Примерь, — смотритель открыл сундук в углу, вытащил штаны и рубаху. А пока я одевался, он подошел к полке с горшками и вытащил тряпичный сверток. Развернул. На тряпице блеснул узорный металл. — Твое, парень?

Я узнал мамино кольцо и жреческий нож с узорчатой рукоятью и узким лезвием, испещренным рунами. Наверняка старик вытащил их из моих лохмотьев. Глупо. Как все глупо!

— Не мое. Подобрал я это, — сказал я. И совсем не лгал.

Кольцо я поднял в святилище с горстки серебристого праха, оставшегося от матери, рассыпавшейся после того, как Ионт ударил ее этим ножом. Я вырвал его из груди брата, когда коронованный жрец, принеся и его в жертву, отвлекся. И не знаю, какая сила вошла в меня в тот миг, кто направил мою слабую мальчишескую руку, но она не дрогнула, полоснув императора по горлу. И я спасся. Бежал в древний Лабиринт Нертаиля, о котором ходили самые жуткие слухи.

И там Тьма укрыла и поглотила меня.

— Стало быть, подобрал… Кольцо императрицы Сеаны и ритуальный нож жреца Эйне, — глаза паттера под лохматыми бровями смешливо заблестели. Он показал на ком грязного рванья. — Твое счастье, что могильщики не поняли, из какой ткани сшита эта одежда. Я пытался сжечь ее, но она не горит. Ты побывал за Небесными Вратами, парень.

Я пожал плечами:

— Понятия не имею, что за одежда. Я бродяга. Попал в переплет, был избит. Очнулся, а тут такое…

Он сел на табурет у стола, грубо сколоченного из струганных досок.

— Вот ведь, Лостер. Я всю жизнь, почитай, думал, почему одни поднимаются выше других? Почему власть им дана над людьми, за какие такие заслуги? За душу, может быть, светлую или сердце чистое? А сегодня, глядя на тебя, понял: лгать они умеют в глаза, не дрогнув. Вот и вся хитрость.

Я не пошевелился и смотрел прямо. Разве я лгал?

Смотритель улыбнулся.

— Я ж тебя сразу признал, хоть и вырос ты и даже поседел чуток, — старик, протянув жилистую руку, коснулся моих волос. — А признал потому, что десять лет назад, когда императора Ионта и одного из принцев-близнецов хоронили, видел такое же лицо, только совсем мальчишеское. Говорили, зарезали их жрецы Эйне, да многие в столице не верили. Зачем, мол, это тем, кто кукловодом императора стал, а с его смертью власть потерял? А теперь, — старик кивнул на жреческий нож. — Теперь ясно, что так и было. Говорили еще, что второго принца похитили. А ты, значит, спасся, незнамо как. Так неужели ты думаешь, что кто-то из нас, слуг Единого, тебя выдаст?

Я срочно сменил тему.

— А кто сейчас император?

— Ардонской империи уже нет. Развалилась после смерти Ионта. Теперь это дюжина королевств и княжеств мелкого пошиба, как и было до Завоевателя. Самое крупное — королевство Нертаиль, по имени прежней имперской столицы. И сейчас как раз идет война Нертаиля с князем Энеарелли.

При упоминании этого имени сердце дрогнуло и едва не выскочило через горло. Мой дед жив! Я не смел и надеяться. Знал еще с детства, что Ионт, когда захватил замок князя Энеарелли, бросил его в каземат, а его дочь, княжна Сеана, стала военной добычей императора и моей матерью. Ионт любил похваляться нам с братом своими подвигами: учил наследников.

— Кто же ведет войска Нертаиля, благой паттер?

— Интересные вопросы для простого бродяги, — усмехнулся смотритель, намекая, что любопытство кошку сгубило, и я позорно вышел из роли. — Власть у нас взял герцог Стиган из старой аристократии. Через год его короновали, вот только мало кто из герцогов да князей признал его как короля. Междоусобица у нас. Князь Дорант Энеарелли завоевал уже весь юго-запад.

"Зачем это деду? — задумался я. — Не Гончары ли его подбивают?"

— И ведь мало нам войны, так еще и эпидемии лютуют, — говорил смотритель. — Вчера вот здешний смотритель помер, так я за него пока. Нельзя тебе тут оставаться, Лостер. Опасно. Найдут тебя Гончары и дарэйли. Их, кстати, много в войске князя Доранта.

"И почему я не удивлен? А ведь не случайно паттер вспомнил о дарэйли", — усмехнулся я, переспросив:

— Дарэйли? Расскажи.

— Неужто не слышал никогда? — старик, мягко улыбнувшись, принял игру в "я не я, и рожа не моя". — Можно сказать — духи, запертые в плоть человеческую. Гончары называют их сосудами с дарами бога Эйнэ. Они только с виду как люди, но всегда парами рождаются, близнецами. Ты в своем дворце играл в чет или нечет?

Вот так. Принял он игру, как же. "В своем дворце". Помедлив, я кивнул.

— И что чаще выпадало? — прищурился он. А улыбка стала доброй-доброй.

— Да почти поровну.

— Вот то-то. Говорят, в близнецах-дарэйли — разные стороны одной силы, темная и светлая. А кто-то считает, что они — как счастье и несчастье, удача и неудача. Мы, слуги Единого, думаем, что в них воплощаются либо ангел-хранитель, либо демон-разрушитель. Потому и не любят мои братья Гончаров: кощунство это — демонов воплощать в мир. Одного из близнецов жрецы всегда убивают.

Я приподнялся на локте:

— За что?

Смотритель потер лоб, пожал плечами:

— А кто его знает из непосвященных, за что и зачем? Мы полагаем, что жрец не способен обуздать больше одного дарэйли зараз, вот и приходится ему выбирать. Тогда только и становится ясно, какая сторона силы ему досталась, темная или светлая. Чет или нечет, как повезет. Оставшийся близнец становится их рабом.

"Рабом!" — скрипнул я зубами, отворачиваясь, чтобы скрыть ненависть.

— Ты сейчас поспи, Лостер, — спохватился мой спаситель. — А я этот кинжал захороню, пока не поздно. По нему тебя дарэйли унюхать могут. Не все жрецы Сущего бежали со своими рабами, оставили нескольких тут караулить.

Чувствовал я себя уже довольно сносно и подумать было над чем, не до сна. Пытался вспомнить жизнь в Линнерилле. Бесполезно. Не просто же так мне память стерли… Ощущение такое, что я бежал от смертельной опасности. Точно так же, как когда-то бежал из Подлунного мира. Но есть вещи, которые невозможно забыть.

Когда-то я хотел разыскать Доранта Энеарелли, рассказать, что Ионт сделал с его дочерью. И еще я дал клятву Тьме Лабиринта отомстить Гончарам за мою мать и брата. Чем не цель?

Поднявшись, я нашел у очага нож поострее и, забрав с тряпицы кольцо, выбрался из сторожки.

Я пристроился за могильным холмиком так, чтобы и остаться незамеченным, и не выпускать из виду дорожку, ведущую к дому. Пса на месте не было. Тишина стояла, действительно, мертвая — ни ветки не колыхалось.

Вечерело, косые лучи солнца падали на выкрашенную охрой поминальню Единого, придавая стенам веселый оранжевый оттенок, играли бликами на восьмигранном бронзовом шпиле над крышей, освещали могильные столбики под длинными плетями плакучих деревьев, почему-то лучше всего растущих в таких местах.

Я покрутил кольцо из черного металла, украшенное серебристо-белым рунным орнаментом. И не скажешь, что княжеское, хотя, как помнилось, мать его никогда не снимала, и на мой глупый вопрос, почему императрица носит такое скромное украшение, даже без камней, ответила — на память о девичьем теле княжны Сеаны, дочери Доранта Энеарелли. Так и сказала.

На внутренней стороне кольца руны Эйне складывались в надпись: "Моей королеве Памеле в знак любви Кларта". Продев в кольцо веревку, прихваченную из сторожки, я связал концы, надел на шею и спрятал под рубаху. Эту, давно мучившую меня загадку надписи, я тоже разгадаю, когда доберусь до замка деда.

Любой принц прекрасно знает свою родословную. У бабушки по линии матери было другое имя: Анита. И по преданию, князь взял в жены дочь бродячего нищего ремесленника за ее красоту. Кольцо не могло быть фамильной драгоценностью династии князей Энеарелли. Тут что-то другое. А вот имя дарителя и сама надпись о многом говорила: о том, например, что Ионт Первый, еще будучи королем маленькой Ардонии, не безвинно сгноил в крепости младшего брата Кларта, а пресекая заговор. Почему императрица хранила кольцо, не имеющее отношения к династии?

Внезапно где-то вдалеке послышался лай и визг, а через несколько мигов такой дикий, нутряной вой, что остатки волос на голове встали дыбом, и я побежал, откуда только силы взялись. Может быть оттуда же — от вспыхнувшего в груди жара, словно кто-то дунул на угольки, и они заполыхали. Такой же жар гнал меня по ходам Лабиринта.

"Все ясно, я — жуткий демон, — думал я, перескакивая через холмики и набивая синяки о высокие столбы. — Я приношу несчастья".

Потом я вдруг понял, что синяки перестали набиваться, а тело почти летело огромными бесшумными скачками. "Ничего себе!" — удивился я.

И тут впереди мелькнула спина коренастого человека в темной одежде, тоже бежавшего на визг и вой. Звуки слышались уже совсем близко.

Вынырнув из кустов, я на миг обомлел: на смотрителя, прижавшегося спиной к широкому могильному столбу и выставившего перед собой знак Единого, наседало угольно черное чудовище — двуногое, но на две головы выше обычного человека, с мощными плечами, покрытое пластинами брони с острыми шипами на хребте. В одной лапе оно держало огромный двуручный меч.

Одежда на груди старика была разодрана, в прорехах виднелись набухшие кровью царапины, левая рука бессильно висела, а дрожавшие губы шептали молитву. Визжавший пес с отрубленными задними лапами пытался подползти, вцепиться в чудовище, но отлетал от ударов хвоста монстра, пока тот, наступив массивной лапой, не переломил псу хребет.

— Rann'er'vidharre, Rinn'khort! — остановившись, зычно крикнул коренастый мужчина.

Он говорил на том же языке, что и моя мать, а иногда и отец во время ритуалов Эйне: "Брать его живым!" Смысла слова "ринхорт" я не знал, и решил, что это имя чудища.

В высоко поднятой руке мужчины блеснул в лучах закатного солнца металл. И я обезумел, узнав фигурный знак — такой же круг висел на груди моего отца, когда тот убивал мать и брата. Жрец!

Чудовище оглянулось, взревело, но я уже оттолкнулся и в невероятно длинном прыжке опустился на спину коренастого жреца, точным броском повалив его на грань каменного столба. Мерзко хрустнул проломленный череп.

Я вырвал жреческий символ из сжатого кулака мертвеца, швырнул в демона. Знак ударился о грудь внезапно замершего чудовища и отлетел.

— Unnerte'staer, Rinn'khort! — прошипел я, вскакивая, яростно скалясь на монстра, нависшего с поднятой в правой лапе мечом. — Dhara Einne el'lenear, tier Aardenner, Urra'tha!

Чудовище вздрогнуло. Опустило меч.

— Aardenner? — ошеломленно повторило оно. И вдруг, бросив оружие под ноги, захохотало. — Mei'eia Aardenner!

И рухнуло на колени, закрыв оплывающую, трясущуюся морду лапами. Его массивная фигура мерцала, уменьшаясь в размерах, когти втягивались, чешуя шевелилась, складываясь в узорные рыцарские доспехи, а гребень вытягивался, обвивался вокруг фигуры, превращаясь в плащ. Жутенькое зрелище. Но мне казалось, что вся эта картинка недотягивает до чего-то куда более зрелищного.

"Ну же, вспомни!" — вцепился я в мелькнувшую неясную мысль. И тут меня так огрело, что из глаз сыпанули звезды. Я рухнул на четвереньки — дьявол! кто насовал камней под колени? — помотал головой. Покосился назад: никого. Будем считать, это не нападение, а внутренние разборки с подсознанием. "Подсознание? Откуда я знаю это слово? Стоп. Не думать об этом. Так и с ума недолго сойти!"

— Aardenner… — прошептал демон, выглядевший уже вполне нормальным, черноволосым и черноглазым мужчиной лет двадцати пяти.

Паттер опустил руку с символом Единого, прохрипел, глядя на меня:

— Что… что ты ему сказал, Лостер?

Шатаясь, я побрел к нему. Сила оставила слишком слабое для нее человеческое тело, и жить резко расхотелось: откат. Вопрос, откуда мне и это известно, я немедленно отогнал. Неужели начал привыкать к тому, чтобы не задавать ненужных вопросов?

— Я сказал, старик, что он теперь навсегда свободен.

Если честно, то я сказал что-то вроде: "Иди к черту, Ринхорт! Во имя Сущего, ты свободен, урод!"

— Что же ты наделал, Лостер, — простонал смотритель. — Что ты наделал!

— Что?

— Он же сущее зло! Демон на свободе, без контроля жрецов… Да он всех убьет, и начнет с нас!

— Пусть только попробует. Я тоже демон, если что.

— Ты? Ты это мне брось, Лостер, — старик пошевелился и поморщился от боли. — Какой из тебя демон? Так, демоненок.

— Aardenner… — вздохнул за спиной демон уже с какой-то грустью. Он поднял меч с земли, вложил в ножны. Сказал: — Где ты живешь, старик? Перевязать тебя надо. Я же не зверь какой. Меня зовут Ринхорт, я — дарэйли металла. Можешь считать меня демоном, но не скажу, что мне это сильно нравится. Дарэйли — не демоны.

— А ты себя видел когда-нибудь со стороны? — поинтересовался я.

Так мы оказались в сторожке смотрителя втроем.

Ринхорт, разорвав найденные в сундуке тряпки на полосы, наложил лубки и перебинтовал старика. Царапины от когтей на груди раненого оказались неглубокими, и, управившись со смотрителем, едва не ставшим постояльцем доверенного ему кладбища, Ринхорт отправился захоронить жреца.

Пока он ходил, я под наставничеством смотрителя впервые в жизни растапливал очаг, кипятил воду в котелке и варил похлебку из скудных запасов. Сторожка быстро наполнилась дымом, чадом и запахом горелого. Отложив ломоть хлеба в сторону, я ограничился половиной миски варева. Желудок не вывернуло, и я решил, что теперь-то точно жить буду.

Рыцарь — а существо, по внешности ничем сейчас не отличающееся от человека и закованное в полный доспех, трудно называть иначе, даже если это вчерашний раб — вернулся уже за полночь. Видно, глубоко жреца закапывал, — подумал я. Но увидев, что он привел пятнистую собаку с обрубленным хвостом взамен убитого им пса, проникся уважением к демону.

Когда измученный старик уснул, Ринхорт спросил:

— И что теперь?

— Что? — зевая, переспросил я.

— Куда ты собираешься идти? Или решил всю жизнь помощником кладбищенского смотрителя работать?

— Пока он не поправится, придется.

— Не придется — набегут другие дарэйли. Следы остались. И тебе не жить, и старику.

— И что бы нас в покое не оставить, зачем мы с дедом нужны вам? — равнодушно спросил я, но сон как рукой сняло: тут было от чего насторожился.

— Теперь уже не "вам", а — им, — улыбнулся рыцарь. — Хотя бы затем, что ты освободил меня от рабства. Думаешь, они такое простят? Я уже не говорю о том, что убит Гончар.

— Не понимаю, почему ты сам не освободился, Ринхорт. С твоей-то силищей!

Он опустил голову.

— Это невозможно, принц.

— Я не принц! — с тихой яростью прошипел я.

И как этот дарэйли меня вычислил? Одного жреческого ножа, с которым я не расставался по дурости, для этого мало, да и был он уже не в моих руках, иначе Ринхорт не напал бы на старика. Нож можно потерять и найти. А кольцо я спрятал. И, даже если Ринхорт его почуял, пусть докажет, что оно имеет ко мне какое-то отношение. У меня что, на лбу написано "Принц Ардонский"?

Видимо, со злости вопрос этот был мной озвучен, потому как рыцарь ответил с язвительнейшей усмешкой:

— А ты себя видел со стороны?

Мстительный у него характер, оказывается. Запомним.

Дарэйли повел рукой в воздухе и выловил из пустоты серебряную полированную пластину с ладонь величиной. Протянул мне с той же кривой ухмылкой:

— На, полюбуйся.

В зеркале отразилась физиономия незнакомого, почти взрослого парня — бледная, худая, злобно перекошенная. На высоких скулах горел лихорадочный румянец. Темно-серые глаза налились кровью, губы презрительно морщились, неровно обрезанные черные волосы торчали во все стороны, а у правого виска словно воткнули серое перо. Похоже на седую прядь. Но на лбу — никаких надписей, между прочим.

— И что? — налюбовавшись на этого урода, я поднял глаза.

Ринхорт нахмурился:

— А ты не видишь?

— Что я должен увидеть?

— У тебя на лбу…

Я почти зарычал:

— Издеваешься?

— Тихо, тихо, — он поднял ладонь, и усмешка мгновенно соскользнула с его лица, как ящерка с камня. — Старика разбудишь. Не знаю, почему ты не видишь, но у тебя между бровей есть пятно с ноготь величиной. Бледное, почти незаметное. Такое же, как было у Ардонских львят. В смысле, у наследников Ионта Завоевателя. Все жрецы Эйне знают об этой особой примете.

— Никогда не замечал, — растерялся я. — Ни у себя, ни у брата.

И тут мерзкий демон захохотал, забыв о спящем смотрителе:

— Вот ты и попался! Легко же тебя обвести вокруг пальца, принц. Но я не выдам тебя даже под страхом смерти, — и дарэйли поклялся, положив ладонь на рукоять меча.

— Мне плевать, выдашь ты или не выдашь! — сорвался я, вне себя от злости. — Я не сын ему! Я никогда не возьму его имени, никогда!

От обиды я даже отпираться не стал. Не ожидал от себя такой глупости. Впрочем, почему не ожидал? Те, кто украл у меня десять лет жизни, знали, что делали. "Надо срочно взрослеть, Райтэ. Иначе ты не справишься", — сказал я себе.

— Тебя будут искать под любым именем, принц. Меня прятали десять лет поблизости от Лабиринта как раз на тот случай, если выйдет тот, кто унес в подземелья жреческий нож императора Ионта.

Да, это была непростительная глупость — тащить с собой нож. Не надо было вообще брать его тогда из святилища. Но разве я знал, что этот кусок металла так легко отследить? Мне нужно было оружие. И случайно ли я умудрился его сохранить даже в другом мире? Значит, там он оказался мне полезен. А вот здесь — выдал.

— Какое же имя ты возьмешь? — полюбопытствовал дарэйли.

Я подумал. И решил, что возьму, даже если не дадут, имя деда по линии матери:

— Райтегор Энеарелли.

— Хорошее имя. Древнее. Тогда позволь мне сопровождать тебя в пути, Райтегор Энеарелли, куда бы ты ни направился. Делать мне все равно нечего, а так — занятие какое-никакое появится. Я еще не привык… к свободе.

Что-то не хотелось мне связываться с той черной шипастой горой железа, в которую в любое мгновенье мог обратиться Ринхорт. Но не бросать же его теперь. Вдруг еще на кого кинется? Демон есть демон, даже если он отпирается от этого нелестного имени. Да и кто может просветить меня о делах Гончаров лучше, чем их раб? Сам Гончар, разумеется, — тут же ухмыльнулся я. Желательно, Верховный. Но эту хищную мысль, отозвавшуюся в груди сладким трепетом предвкушения, я тоже запихнул куда подальше.

Ринхорт за время затянувшейся паузы несколько растерял гонор: чем дольше длилось мое молчание, тем ниже опускались его широкие плечи.

— Позволяю, — кивнул я, наконец. — Если только не до ближайшего жреца Эйне.

И осекся, и прикусил язык, увидев, как полыхнули ненавистью глаза Ринхорта.

— Уж будь уверен… — прошипел он. — Они первыми узнают, что такое дарэйли на свободе.

Скромный паттер, лежавший в лубках на тюфяке, едва заметно улыбнулся, и я понял, что слуги Единого не прочь воспользоваться освободившимися от жрецов рабами в своих интересах.

Я почти ничего не знал о культе Единого, самой популярной религии Подлунного мира, хотя не раз бывал вместе с императором и братом в храмах этого странного бога. "Бога черни", — презрительно говорил Ионт, но при этом опирался на тех же храмовиков, утверждая на покоренных землях свою власть.

А вот моя мать никогда не переступала порога храма Единого. "Он — бог Небытия, бог прошлого и будущего, — говорила она. — Мы же, Райтэ, по воле Эйне живем в настоящем, в мире Сущего. Единого нет в его храмах, так зачем мне туда идти? К Нему приходят только после смерти". Но я тогда был еще слишком мал, чтобы вникать в божественные дела.

— Помогут ли нам храмовики? — пробормотал я еле слышно.

Старик тут же открыл глаза.

— Помогут. Еще десять лет назад, сразу после трагедии, Всеблаженнейший Паттеран разослал весть во все храмы, дабы беглому Ардонскому принцу оказано было всяческое воспомоществование и дано укрытие.

— А что взамен? — прищурился я.

— Ничего.

— С чего это вдруг? — встрял Ринхорт. — С вашей-то тысячелетней ненавистью к нам и Гончарам?

— Ненависть у невежд. Нет между нашими богами ненависти, так и нам не к лицу. Зачем ненавидеть сорняк или дерево, зараженное тлей? Ваш Эйне когда-нибудь очистится и сольется с богом Единым, и царство божье будет одно.

— Ага, царство Небытия.

Старик сердито сверкнул глазами, отвернулся, пробормотав:

— Ересь это. Прошлое было, и Будущее не может не быть… А корысть в вашем деле у паттерства есть: возгордились Гончары, дела греховные творят, богами земными себя уже считают, ангелов и демонов плодят. Остановить их надо. Раньше-то, до войны Трех миров, люди своей силой обходились, без всяких дарэйли. Пока Круг Гончарный крутится, пока силу демоническую жрецы пленяют и пользуют, не вернется магия к людям.

— Вот Бездна, мать Тьмы! — выругался Ринхорт. — Опять дарэйли во всем виноваты. Да если бы не мы, здесь после войны была бы мертвая пустыня!

Я решил было пресечь дурацкий спор, пока демон не вошел в раж. А то видели мы уже. Но черный рыцарь сам сник, махнул рукой:

— А, толку с тобой говорить… что одни жрецы, что другие…

Паттер чуть дернулся, как от укуса, но промолчал, и демон принялся за меня.

— Так куда мы направимся, княжич?

Что-то расхотелось мне говорить вслух о своих планах. Любых жрецов, кормившихся чужой силой, я решил обходить стороной.

— Не называй меня княжичем! — надменно вскинув подбородок, я ушел от ответа.

Дарэйли купился, его черная бровь недоуменно поднялась:

— Почему же?

— Потому что есть разница между потомком по крови и наследником титула. Княжич — это тот, кого сам князь признал наследником.

— Знаешь, я до сих пор плохо разбираюсь в этих глупых человеческих традициях. Разве сам факт рождения от княжны Сеаны не дает тебе такое право?

— Потомки по женской линии не наследуют титул. И что здесь глупого? По-моему, очень даже разумная традиция, чтобы среди родственников не было братоубийств.

— Ты изучал когда-нибудь историю людей? — прищурился он.

— Сколько успел, — буркнул я, чувствуя, как загораются щеки. Быть мальчишкой в глазах рыцаря — еще не смертельно, все вырастают со временем. Но быть невежественным дураком… Это неизлечимо.

— И правда, когда тебе было изучать, — Ринхорт совсем не смеялся, даже что-то вроде сочувствия промелькнуло в черных глазах. — Так вот, до войны Трех миров наследование по женской линии было важнее, потому что только через женщин передавался магический дар, хотя сами они редко были сильными магинями. В этом порядке еще был для людей какой-то смысл, а теперь — никакого.

Я слушал его вполуха, думая о другом. Вот я вернулся в родной мир Подлунья. Что дальше? Даже если дед признает меня своим внуком, мой статус не остановит моих преследователей. И ничто не остановит. Не остановило же нож жреца Ионта то, что мой брат считался его сыном, крон-принцем. "Ты мне не сын, Райтэ. Раб".

Десяти лет оказалось мало, чтобы обо мне забыли.

Вот и хорошо, — ухмыльнулся я. Все равно пришлось бы напомнить. Моя война против Гончаров началась в тот момент, когда умер брат в святилище под ножом жреца-императора. Когда я бежал, обезумев от страха. Когда Тьма Лабиринта спасла меня, но выпила сердце.

Мне надо срочно взрослеть и учиться выигрывать безнадежные схватки.

Глава 2

В свои далеко за пятьдесят Верховный Гончар Сьент выглядел лет на двадцать пять, не более: жрецы Эйне, вкушавшие от даров бога Сущего, старели медленно и жили куда дольше отмеренного простым людям.

Был он высок, строен и мускулист — физическими упражнениями и фехтованием Верховный не пренебрегал. К его выправке более подошел бы военный камзол, нежели жреческий балахон. Золотистого цвета волосы обрамляли его бледное худощавое лицо с прямым носом и бескровными тонкими губами. Аристократическую внешность портили болезненные землистые тени на щеках — память о том, как близко он когда-то, еще в юности, подошел к смерти.

Впрочем, именно это соприкосновение с изнанкой живого мира и помогло ему стать тем, кем он стал. И эта смертная тень иногда заполняла пронзительные голубые глаза Сьента, заставляя бледнеть сильнейших из иерархов Сферикала от его властного взгляда. Верховными жрецами просто так не становятся, одних интриг тут мало.

Но если бы и бессонница была так же боязлива, как обленившиеся иерархи!

Сьенту в эту ночь решительно не спалось. Уже вторые сутки. Его сердце снедало смутное беспокойство, но причин он не мог понять.

Казалось, тревожиться не о чем: все шло по плану. Войска князя Энеарелли при поддержке Гончаров из восточного Сферикала, точнее, их волшебных рабов, довольно быстро продвигаются к Нертаилю, выигрывая битву за битвой. Самозванному королю Стигану не помогут ни амулеты, ни молитвы паттеров Единого, пытавшихся нейтрализовать силу дарэйли и уравнять шансы простых людей, сведя войну к простой силе человеческих рук и меткости лучников.

Еще пара недель, и войска князя осадят Нертаиль. А там уже можно задуматься и о восстановлении Ардонской Империи в прежних границах. Хотя, зачем? Главное — снова взять Лабиринт под контроль Гончаров и сделать то, что не успел десять лет назад: вскрыть, наконец, третий, самый глубокий ярус.

Если там спрятаны Врата в иномирье, — а Сьент не сомневался, что так и есть, причем, именно в Лунный мир, иначе бы слуги Единого давно бы туда сунулись, — то восточный Сферикал получит преимущество перед западным и, в конце-концов, подчинит его. Не будет больше этого дурацкого разделения на Сферикалы. Мир един, и Гончарный круг Эйне должен быть один.

А потом можно и опять уйти в тень, и оттуда незримо дергать Подлунье за ниточки, собирая его разрозненные и враждующие части в единое целое. В один кулак. С фигурой из трех пальцев, которую он, Сьент, покажет двум высшим мирам.

Мечты, мечты…

Нет, уснуть решительно не удавалось. То ли от духоты, то ли от душившей Сьента непонятной тревоги.

Из-за жары полог походного шатра был откинут — на радость мошкаре и комарью. Их радость была недолгой: Гончара окружала созданная его рабами мерцающая завеса из тончайших огненных нитей, и в шаге от походного ложа образовался кружок серого пепла и обугленных трупиков.

Поначалу жрец выметал мусор мановением руки, но ему быстро надоело — отвлекало. Страдать, так страдать. Кроме насекомых-самоубийц, в шатер проникало нечто поназойливей: запах лошадиного пота и давно немытых солдатских тел, вонь отходов жизнедеятельности прожорливого княжеского войска.

И никуда не деться, надо терпеть. Сам же и затеял эту хлопотную, но такую нужную его планам военную операцию, жаловаться не на кого.

Вздохнув, Гончар вытащил из-под подушки книжицу в роскошном золоченом переплете, скрывавшем уже потрепанные страницы, и углубился в чтение.

Свечу можно было не зажигать: завеса давала достаточно света, да и записи в дневнике покойного императора Сьент помнил наизусть. Но Верховному доставляло удовольствие видеть, как менялся почерк его ненавистного врага: поначалу стремительный, ровный и властный, как ряды атакующих солдат, к концу записей он стал дрожащим и слабым, строчки съезжали вниз, слова зачастую не дописывались, словно их выводила рука смертельно больного или перепуганного человека.

"Власть похожа на плотину, меняющую русла рек, — писал Ионт. — Но плотина должна быть такой, чтобы выдержать давление вод Подлунного мира. Они каждый миг ищут твою слабину, ждут твоей ошибки. А найдут — размоют и самую малую трещину и унесут все твои завоевания вместе с жизнью. Если бы я хотел только власти, то обескровил бы реки, чтобы они стали безобидными ручейками. И надо было обескровить, но я оказался слаб. Я хотел еще и величия. Ибо власть ради власти — это плотина, поставленная в пустыне".

— Ты лгал даже наедине с собой, Ионт, — презрительно прошептал Верховный.

Уж кто-кто, а Сьент отлично знал, что император лукавил. Величия Ионт достиг: ему поклонились страны и народы, а его Империя, созданная из малого зерна — крошечного предгорного королевства с гордым именем Ардония — в годы расцвета простиралась на пол-материка: от северных вод реки Нуарты до южного моря Гент, от Золотых гор на востоке до западного океана. Очертаниями на карте она напоминала прыгнувшего льва, и ее основателя назвали Ардонский Лев.

Нет, слабостью Ионта Завоевателя была не жажда величия и славы в веках, а красивые женщины. Но ни одна из них не принесла ему ни наследника, ни хотя бы бастарда.

А фатальной ошибкой императора стала четвертая жена, прекраснейшая из девушек королевства Тысячи островов в западном океане. Не каждый монарх мог позволить себе брак по любви. Завоеватель мог. Так ему казалось до первой брачной ночи.

"Понял ли ты, что разделил ложе с нелюдью? С ненасытной темной дарэйли, с рабыней, побывавшей под всеми иерархами западного Сферикала?" — усмехнулся про себя Сьент, перелистывая пожелтевшие страницы дневника.

Закат Ионта был стремительным и мучительным. Уже через год от могучего мужчины, способного свалить ударом быка, осталась блеклая тень. Власть ускользнула из его рук в руки тестя его прекрасной жены — западного Гончара, как прекрасно знали восточные, — а необъятная Империя стала сырьевым придатком островного королевства.

И тогда в игру вступил Сьент, следивший за ненавистным императором из глубин пещеры в Золотых горах. Тогда он еще не был Верховным жрецом Эйне, бога Сущего, но весь план по превращению хищного Ардонского Льва в покорного ягненка целиком принадлежал ему.

Посланники Восточного Сферикала договорились, наконец, с Ионтом, напуганным и стремительной старостью, и женщиной, пившей его жизненные силы на супружеском ложе. Предложение, которое десятки лет отвергал гордый монарх, было принято: он принес кровную клятву верности восточным Гончарам и стал неофитом культа Эйне.

На следующий же день юную императрицу во время охоты растерзал чудовищный зверь. Вместе с ее западным хозяином. И вся Империя легла под восточный Сферикал. Тогда казалось — надолго легла, и весь мир вслед за ней ляжет. Отличная была операция. Терпеливые восточные жрецы утерли нос западным, выхватив из их жадных лап созревший плод. Оказалось — на жалких восемь лет.

Надо же быть таким идиотом, как Ионт, чтобы все испортить в последний момент неудачным ритуалом!

Вспоминая, Сьент опять испытал прилив ярости и досады. Двадцать с лишним лет тончайшей кропотливой работы Сферикала — псу под хвост! Дождаться, когда тонко направляемый Ионт завоюет для них страны и народы, напугать до полусмерти стремительной старостью, а для этого заставить действовать Западный Сферикал, соблазнив легкой добычей роскошного плода, якобы не интересующего Восток, ушедший в постижение высших материй. Обойти извечных островных соперников и, явившись императору в роли спасителя, сорвать плод самим — и все, все напрасно!

Но для Сьента главным было даже не это. Мучительным, до зубовного скрежета, разочарованием стало то, что он так и не посмотрел в глаза умирающего Ионта — вот что заставляло Верховного и десять лет спустя скрежетать зубами.

Столько лет мечтать о том, чтобы в миг смерти Завоевателя сказать ему в глаза: "Узнаешь меня, Ионт? Я жив. И я все отнял у тебя. Я, невидимый, дергал тебя за ниточки, как деревянную куклу. Я". И допустить, чтобы лютый враг ушел, так и не узнав, кто и почему сжег его жизнь. Последний удар, сделавший бы месть Сьента совершенной, у него кто-то украл.

Кто смог? Кто посмел? Слишком странные обстоятельства окружали ту трагедию, и слишком не понравилось Сьенту открывшееся ему тогда в подземном святилище, когда он примчался, узнав о смерти Ионта. И разгадка до сих пор не найдена! И ключ к разгадке — исчезнувший в Лабиринте дарэйли, один из "сыновей" Ионта.

Верховный так яростно перевернул страницу, что порвал.

Этот легкий шум породил слабое эхо за спиной — шорох, донесшийся из-за тканевой ширмы, перегородившей шатер надвое. Жрец не стал оборачиваться, но немедленно развеял светящийся магический полог, запалив вместо него обычную свечу, сосредоточенно свел брови, а уголки его тонких губ тронула улыбка.

Черноволосая, ослепительно красивая девушка, появившаяся из-за ширмы, старалась не дышать и кралась на цыпочках. Но жрец чувствовал каждое ее движение, как простой гончар чувствует движение глины под его пальцами, когда крутится круг.

Кстати, о круге. Заметив трупики насекомых, девушка становилась, подобрала подол длинной льняной рубашки, не решаясь перешагнуть через смертную полосу.

Сьент едва сдержал порыв все-таки оглянуться и полюбоваться на эффект. Наверняка ее синие глаза под густыми ресницами стали огромными, алые губы жалобно округлились, на белом личике — неподражаемая брезгливо-сочувственная гримаса, и его рабыня решает: то ли в обморок упасть, то ли продолжить коварное покушение на Гончара.

Победило коварство. Девушка осторожно переступила ободок на полу и накрыла ладошками глаза Сьента.

— Попался! — ликующий шепот.

— Почему ты без перчаток, Мариэт? — нахмурился он. — Я запретил тебе их снимать!

Она тут же использовала лучший метод обороны:

— А почему ты опять читаешь ночью? Я тоже запретила!

— Какое счастье, что никто из иерархов не слышит, как дарэйли что-то запрещает жрецу, — усмехнулся он, вывернулся из объятий и усадил девушку подальше от себя.

Мариэт насупилась, убрала со лба черный локон, перечеркнувший мраморную белизну кожи.

— Я же знаю, Сьент, что при них рабам и рта нельзя раскрыть по своей воле. Какой-то там горшок не смеет поучать Гончара.

Сьент поморщился от гневной вспышки, сверкнувшей в ее ярко-синих глазах, и назидательно пробубнил, стараясь, чтобы его голос старчески дребезжал:

— Не горшок, а "сосуд с дарами духов". Причем, в твоем случае — бесценный. Но ты не ответила на вопрос, дарэйли.

— Потому что в перчатках я не смогу вылечить твои испорченные чтением в неподобающий час глаза, человек! — она поджала губки, скользнула взглядом по золоченому переплету книжицы, срочно закрытой Сьентом. На лице появилась настороженность. — Опять ты допрашивал дух покойного Ионта? Зачем? Что нового поведал тебе сегодня дневник твоего врага?

Вот эта опаска, которую девушка тщетно прятала каждый раз, когда что-то напоминало ей о покойнике или о Лабиринте, этот потаенный страх Мариэт и заставлял Верховного подозревать, что его рабыня скрывает от него какие-то свои знания. Уже десять лет скрывает. Но не пытать же ее, в самом деле.

Не дождавшись ответа, Мариэт вздохнула.

— Сьент, ну ты же не Завоеватель, а жрец Эйне. Зачем тебе эта ужасная война? — в тысячный раз спросила она, бесцеремонно забравшись с ногами на хозяйское ложе.

— Расскажешь, почему ты отказалась десять лет назад слушать Лабиринт Нертаиля и искать исчезнувшего в его недрах принца, и я скажу, зачем иду туда.

Верховный выжидающе поднял бровь, и шаловливая красавица, покраснев, опустила ножки на пол, ручки сложила на коленях и сделала постную мордочку смиренной монашки. Что было совершенно противоестественно для ее сущности — для дарэйли жизни, единственной во всем Подлунье. Лгать она не решалась, и потому просто молчала, опустив ресницы. "Пат. Снова", — усмехнулся про себя жрец.

Усмирив, хотя бы временно, этот кипевший бодростью фонтан, Сьент вернулся к дневнику, нашел запись, оставленную неофитом Ионтом после ритуала обращения.

"Власть, полученная из чужих рук — это плотина, поставленная в болоте".

И эта скупая фраза — единственное свидетельство прозрения Завоевателя, когда величайший из полководцев осознал свою роль куклы в чужих руках.

Сьент хорошо помнил потрясение, которое испытал даже не при виде мертвого рыжеволосого тела своего врага, лежавшего с перерезанным горлом в луже крови, а при виде линий и рун построенного Ионтом Гончарного круга.

Необычного, неправильного, невероятного круга, где в каком-то безумии смешались знаки всех известных сфер.

А ведь, насколько было известно иерархам, император и его наставники работали над сферой Логоса, не более. Ионт должен был окончательно воплотить в близнецах не простую, но вполне посильную ему, Завоевателю, сущность — дарэйли власти.

Так зачем он применял в ту ночь чуждые Логосу элементы? Да еще и в одиночку проводил важнейший после призыва эйнеры* ритуал! Эта работа, требующая высшего напряжения духа и ювелирной точности, включала три почти единовременных действа и называлась "Триадой раскрытия силы Сущего, отдания и запечатления даров". Почему властный, но еще неопытный неофит никому не позволил контролировать такой сложный этап лепки "сосуда даров духов" — дарейри**, нечеловеческого существа в человеческом теле?

## * Эйнера — буквально: "нисшедший дух бога Эйне". Существо из человеческой плоти, наполненное чужеродной сущностью, призванной жрецом в Подлунный мир. Под руками Гончара и воздействием плененной в теле силы Сущего плоть ("глина", из которой, как верят жрецы, создан человек Богом) перемешивается, преобразуется и становится материалом для лепки дарэйли, "сосудов с дарами духов".

## ** Дарейли — буквально: "сосуд с дарами духов". Воплощенные духи, полученные от преобразованной в эйнеру человеческой плоти. Дарэйли, вылепленные уже из "очищенной духом глины", сохраняют нечеловеческую сущность эйнеры и ее свойства, но обретают долговечность в Подлунном мире. Сосуды всегда парные. Один из двух сосудов, полученных от эйнеры, Гончар обязан разбить (убить) — вернуть Сущему, дабы не иссякали дары Эйне. Нарушение принципа "отдания дара" карается смертью жреца.

Верховный в тысячный раз перечитал строчку. "Плотина, поставленная в болоте…"

Эта запись, и тот круг, и смерть жреца от его же ритуального ножа, не давали Сьенту покоя. Потому что созданный Ионтом дарэйли, один из двух принцев, исчез бесследно. А это невозможно, если не вмешалась третья сила. Чужая. И не в Лабиринте ли она таится до сих пор? И кто знает, что там еще может таиться еще со времен войны Трех миров? А если наложенная в древности защита Врат ослабла? Если чужой, враждебный мир высших магов уже топчется на пороге?

Сколько раз Сьент задавал себе и иерархам эти вопросы! Ответ они могли найти, только вернувшись в Нертаиль. И Верховный подозревал, что этот ответ им очень не понравится.

Но тут Мариэт, устав изображать оскорбленную статую, жалобно вздохнула:

— Ты ведь не прикажешь мне идти в тот проклятый Лабиринт, Сьент?

— Нет. Но я-то все равно туда спущусь.

— Не надо, пожалуйста.

— Мариэт, это бессмысленная просьба. Я обязан.

— Но я же не могу отпустить тебя одного!

— Отпустить? — насмешливо улыбнулся он. — Дорогая моя девочка, ты что-то путаешь.

Она взвилась, но… промолчала, к радости жреца. Горделиво вздернула подбородок и чеканным шагом отправилась за ширму.

Из-под ее босой ступни, нарочно задевшей скорбный ободок праха, выпорхнула пара оживших ночных бабочек и куча оголодавших еще в прошлой жизни москитов, тут же мстительно ринувшихся на Сьента. Он тихо посмеялся над этой мелкой пакостью.

Мариэт пойдет за ним куда угодно, можно даже не сомневаться. И не по принуждению, он не будет ей приказывать, как и обещал. Она пойдет из страха за его жизнь. Потому что, если он умрет, то его дарэйли станет Потерянной. И будет пылиться на тайных складах Гончаров среди десятков таких же забытых сущностей, оставшихся без хозяев, умевших с ними обращаться.

Интересно, сколько Потерянных спит в Лабиринте, и сможет ли Сьент откопать среди них что-нибудь такое же ценное, как Мариэт? И не найдется ли там исчезнувший дарэйли Ионта?

Мысли Сьента вернулись к записям императора, проигравшего и власть, и жизнь в чужих играх. "Плотина, поставленная в болоте…". Уж не Сферикал ли он подразумевал под болотом, утянувшим его с головой?

О том, чтобы у императора появился, наконец, достойный короны наследник, должны были позаботиться Гончары. И они тщательно заботились… о том, чтобы у Ионта, ставшего королем, а потом императором, не появилось ни одного ребенка, зачатого от обычной женщины. Жрецам Эйне нужен был особенный наследник — абсолютный раб, обладающий и врожденной харизмой Завоевателя, и нечеловеческой сущностью. Дарэйли.

Если Ионт прозрел, то не задумал ли он изощренную месть Гончарам? Он не был бы Завоевателем, если бы смирился с ролью марионетки. Начинающего философа в императорском венце вряд ли утешило то, что и эту номинальную власть он передал бы будущему сыну по достижению им семилетнего возраста, ибо одним из главных постулатов восточных служителей Эйне был отказ от высшей мирской власти ради высочайшей духовной.

Формальный отказ, разумеется. Власть над созданием императора должен был перехватить Верховный.

Сьент незаметно задремал уже под утро.

И почти сразу его разбудил один из его рабов, Парк:

— К тебе гонец из Нертаиля, хозяин.

— Пусть войдет.

В шатер ворвался бодрящий холодный ветер, вычистивший и комарье, и впитавшиеся в ткани запахи.

Но весть, услышанная от гонца, показалось Сьенту продолжением кошмарного сна.

Он трижды перечитал коротенькое послание, доставленное воздушным дарэйли от иерарха Авьела: "Львенок вышел. Один. Пронтор убит. Требуется твоя немедленная помощь, Верховный".

Всего две строчки, а будто бездна разверзлась.

И дело не только в том, что десяти лет достаточно для полной инициации нелюди, какова бы ни была его сущность. И даже не в подтвержденном теперь факте, что принц все-таки выжил в недрах Лабиринта Нертаиля, в опаснейшей близости от недоступных Врат.

Он был один! Над ним не было жреца! А значит, дарэйли свободен — вот что страшно.

Это могло стать началом катастрофы, грозившей если не повторением легендарной войны Трех миров, то чем-то очень близким к тому.

* * *

Ринхорт, исчезнув куда-то ночью, вернулся под утро, привел двух оседланных вороных и поднял меня ни свет, ни заря, сунув в руки меч.

— Владеть обучен? — насмешливо блеснули черные глаза.

Я пожал плечами. Проверил баланс. Меч как меч — не длинный, не тяжелый, с простой гладкой рукоятью, удобно лежавшей в руке. Такие обычно были на вооружении у городской имперской стражи, с такими же на меня напали в дворцовом архиве.

Мои руки, похоже, привыкли к оружию, потому как никакого неудобства не ощущалось. Наоборот, появилось чувство защищенности, словно до сих пор я ходил голым, не осознавая наготы.

Вот вороные были хороши, чувствовалась порода. Где Ринхорт добыл таких красавцев, я не стал выяснять. Хотя, напрасно: не зря же дарэйли так нервничал и торопился, что даже завтрак отложил, как потом оказалось, на ужин.

Пока я увязывал в узелок выданную нам краюху хлеба, козий сыр и пару луковиц, Ринхорт сказал паттеру, что из ближайшего храма Единого пришлют повозку забрать больного и смотрителя на смену. А о том, что говорить своим иерархам, а о чем умолчать, слуга Единого и сам разберется, но он должен знать, что среди его братьев немало тайных жрецов Эйне. И, чем выше иерарх, тем вернее окажется, что он поклоняется двум богам.

Паттер только укоризненно покачал головой.

Оставив увесистый кошель с деньгами в руках растерянного смотрителя, рыцарь направился к двери.

— Демоны всегда пытаются купить душу за металл, — проворчал старик ему вслед. — А ты не подумал, что если алчный кто увидит хоть один золотой в моих руках, то убьет калеку, возьмет грех на душу?

Ринхорт обернулся, нахмурившись:

— Тут серебро. Золото я оставил у надежного человека, он присмотрит за тем, чтобы ты получил хороший уход.

— Откуда у тебя, бывшего в рабстве, деньги? Ты взял их у мертвого жреца?

Ноздри рыцаря раздулись от гнева:

— Я не мародер! Я — дарэйли металла! Забыл? Не беспокойся, деньги не украдены ни у мертвых, ни у живых.

— Да не серчай ты так! Ты ведь темный, а темные не могут создавать, почитай, ничего, вот и спросил. Приму я твою помощь, — соблаговолил смотритель и покосился на меня, в нетерпении переминавшегося у двери. — Вот еще что, Ринхорт… Видал я всяких из ваших — и светленьких, и темненьких. Мальчишка-то этот не прост. Ты уж не оставляй его, несмышлен он еще.

Я возмущенно фыркнул и, вылетев за дверь, привалился к рассохшемуся косяку и сосредоточился на изучении древесного узора, удивляясь тонкой вязи. Сердце вдруг бухнуло у самого горла: в ином мире я отвык от таких простых вещей, как годовые кольца? Разве там не было деревьев?

— Не оставлю, — донесся голос Ринхорта. — Да, чуть не забыл… Как твое имя, благой паттер?

— Да на что тебе мое имя? Смотритель я усопшим. Поминальщик. А имя и сам давно забыл.

— Спасибо, что раны ему залечил, смотритель. Видел я шрамы.

— Вы и сами хорошо восстанавливаетесь, — возразил паттер.

— Но не так быстро.

— Так это мой пес ему помог. Хороший был пес, жаль его. Благодарствую, что привел замену.

— Пес? — засмеялся Ринхорт. — Тогда понятно. Ну, прощай, святой Кейен.

Едва вскочив в седла, мы помчались так, словно вот-вот на нас обрушатся вражьи орды, и вертевшийся на языке вопрос, почему это Ринхорт назвал какого-то кладбищенского сторожа святым, задать было невозможно.

Порадовало, что и к верховой езде (гонке, что уж там) мне не надо было привыкать: держался я в седле более чем сносно, и научиться этому я мог только в Линнерилле. Вот только… не было там лошадей — пришла уверенность. Было что-то другое и очень быстрое. Но в глазах помутилось, и я оставил попытку вспомнить.

Городское кладбище находилось не так далеко от столицы, как хотелось бы. Только через час бешеной скачки, когда признаки человеческого жилья растворились в лесах, через которые пролег довольно пустынный тракт, а меня уже изрядно мутило с непривычки, рыцарь соизволил сбавить темп и дать передышку вороным.

Вскоре Ринхорт непринужденно болтал, так и не объяснив причины поспешного бегства.

— Тогда святой Кейен отказался и от имени, — рассказывал он, — когда понял, что приписывают ему люди святость, которой, как он считает, может обладать только Единый. Он отказался помогать больным и хворым и покинул обитель, разжиревшую на подаяниях от паломников. За это люди, озлобившись, его прокляли, а иерархи отлучили его, как еретика.

— Он говорил, что у него был внук Лостер. Разве может быть внук у монаха, да еще и святого?

— Не спеши с выводами, Райтэ. На островном языке, откуда он родом, "лостер" означает "продолжатель". У него все дети — Лостеры. Он бродит по миру, появляясь там, где помощь требуется, а в Нертаиле черная хворь уже месяц людей косит. Но Кейен никогда не оказывает помощь впрямую, вот и прячется. Его можно встретить в самых неожиданных местах.

У меня было совсем другое представление о целителях.

— А как тогда он лечит?

— Через птиц и зверей. Собак посылает, а собаки считаются у суеверов нечистыми животными, не каждый пустит. Тогда псы рядом где-нибудь шатаются, спят под забором, кости грызут, никто и не подумает, что посланники. Или кошек направляет страждущим, а то и птиц. Споет такая птичка под окном, и слепой прозреет.

— И все ради того, чтобы его самого не заподозрили в помощи?

— Да, самый правильный святой, я бы сказал.

— Что демоны понимают в святости? — фыркнул я.

Ринхорт засмеялся:

— Демоны-то как раз понимают.

— Ты потому его знака испугался и не убил?

— Я же все-таки не демон. Убил бы, если б мой жрец приказал, — жестко сложились губы рыцаря. — Потому и считают нас многие воплощенными демонами. Но грешен ли топор в том, что срубил дерево?

— Грешен. Мог бы и поломаться.

— Мы слишком прочные топоры.

— Тогда руку отрубить, его держащую, — кровожадно предложил я.

— Это только ты смог. Вовремя отрубил, когда твой жрец еще топор на топорище не успел насадить, первую инициацию провести до конца. Потом не слететь.

Он замолчал, стиснув зубы до скрипа, и я почувствовал ненависть его сердца — по эху, откликнувшемуся в груди.

Вскоре Ринхорт резко свернул с тропы и остановил коня на поляне в гуще леса. Вынул пару мечей из ножен.

— Слазь, Райтегор, разомнемся.

Где бы и у кого за выпавшие из памяти годы я ни учился биться на мечах, вынужден признать: плохо учился.

Я едва встал в стойку, но не успел даже глазом моргнуть, как мой меч вывернула из руки неодолимая сила, за спиной оказался ствол дерева, гостеприимно вонзивший между лопаток сломанный сучок, а к шее было приставлен кончик клинка.

Острые ощущения.

— Попробуем еще раз? — усмехнулся черноглазый дарэйли, отводя оружие.

На этот раз рыцарь двигался не так стремительно, но ни о какой моей контратаке и речи не могло быть — меч бы удержать. Мощные удары Ринхорта ломали мои блоки, я, как дурак, велся на обманные выпады, и через считанные мгновения несколько легких порезов позорно разукрасили мое тело, а рубаха напоминала порубленный капустный лист.

А потом началось и вовсе несусветное.

Я подумал, что этот треклятый дарэйли задумал меня убить, а перед этим издевательски погонять, как муравья соломинкой. Меч он у меня быстро выбил и не давал его поднять. Даже близко не подпускал. Никакого благородстваю

То и дело вспарывали воздух удары его клинка, ставшего почему-то куда длиннее, чем был в начале убийственной тренировки. Я не просил пощады — уворачивался, кувыркался, отпрыгивал или подныривал под летящий меч и, наконец, совсем озверел от гнева. Да как он смеет, этот предатель, убивать меня, доверившегося слову рыцаря?

Меня, Райтегора Энеарелли!

И тогда произошло непонятное: что-то подбросило меня в воздух и яростно обрушило на убийцу, испарив в алой вспышке сверкнувший в глаза меч рыцаря, сдунув его, как пушинку с одуванчика. Пользуясь тем, что противник ослеплен, я метнулся к своему мечу, подобрал с травы.

Ринхорт рухнул наземь, его доспехи накалились докрасна, и я испугался и отвел руку с мечом от горла поверженного:

— Эй, ты жив?

— Жив, — прохрипел рыцарь с улыбкой неземного счастья. — Ты знаешь, что сделал, Райтэ?

— Победил.

— Ну, да. Последние мгновенья я даже защищался, и без шуток. Но главное сейчас не в этом, — Ринхорт, морщась от боли, поднял руку. Его доспехи остывали медленно, на перчатке и налокотнике еще багровели жаркие узоры, но паленой человеческой плотью совсем не пахло. — Главное в том, как ты это сделал. А победил ты меня, как темный дарэйли металла. Вот это я и хотел узнать — породившую тебя сущность. Раскрыть ее можно в серьезной драке не на жизнь, а на смерть. Прости, что не предупредил. Нельзя было.

— Ладно, чего уж там, — как победитель, я великодушно простил. — Я уже понял, что ты связан с металлом, но объясни, как это проявляется? Я не чувствую в себе такой силы.

Ринхорт восстановился быстро, и никакие ожоги его, казалось, не беспокоили. Да и были ли они? Я вот тоже едва не сгорел во дворце, а на мне уже ни следа. Рыцарь сел, оперев локти о согнутые колени.

— Тебе подчинился металл, Райтэ. Так же, как подчиняется мне. Это моя сила и власть. Я чувствую любой металл, как самого себя, вижу его в руде еще нерожденным. А расстояние, на котором я могу подчинить себе все металлические вещи, зависит от полноты силы дарэйли. Сейчас, надо признать, она не велика. Ты меня здорово пощипал.

— Значит, я все-таки темный?

— Почему тебя это огорчает? Это лишь человеческие условности: темный, светлый… На самом деле всё куда сложнее. В каждом из нас есть немного от противоположности — для этого и растят жрецы близнецов до семи лет вместе. Темный дарэйли разрушает. А ты уничтожил мой меч и почти расплавил доспехи.

— А светлый дарэйли металла как бьется?

— Приемов у них много, но в основе — не разрушение, а созидание и защита. Если я могу только призвать какой-нибудь потерянный меч, то они создадут любое оружие из любого металла, что окажется под рукой. С равным мне светлым я бы дрался почти вечность, пока мы оба не исчерпали бы свои силы. Они не бесконечны, — Ринхорт поднялся, свистом подозвал лошадей. — Нам пора, Райтэ, хватит прохлаждаться.

Уже забравшись в седло, я спросил:

— Что значит — породившая меня сущность? Княжна Сеана была женщиной, человеком. И твоя мать — тоже, раз они сумели нас родить. Как вообще становятся нелюдью, дарэйли?

Горькие складки пролегли у губ Ринхорта, состарив молодое лицо. Он придержал вороного, перейдя на шаг, покачал головой:

— Не знаю, стоит ли говорить об этом сейчас, принц. Слишком много правды зараз — не всегда благо для рассудка.

— После Лабиринта мне уже плевать на благо для моего рассудка.

— И то верно. Тогда вспомни последние годы перед бегством из святилища. Твоя мать прятала лицо даже от своих детей, не так ли?

Я кивнул. Императрица постоянно носила на людях густую вуаль, а перед смертью не снимала ее даже перед нами, и ее руки всегда были обтянуты тонкими перчатками.

При дворе шептались, что у нее неизлечимая болезнь, и свет вреден ее коже. Но я помнил ее лицо, еще не пораженное болезнью, большие серые глаза, полные любви и страдания, прикосновения ее ладоней. Помнил с младенчества, которое люди обычно забывают. Помнил и то, как от удара ножа в руке Ионта тело матери распалось в серебристый светящийся дым, и два крылатых луча протянулись к нашим с братом сердцам.

— Наши матери… — прошептал Ринхорт. — Их у каждого из нас — две. Небесная и земная. Живая небесная сущность — в плену у распадающейся земной плоти. Их боль даже нам, темным дарэйли, не представить. Это страшно, что с ними делают Гончары. Страшнее, чем то, что делают с нами, их детьми. Я не видел первоначального ритуала, когда призывают и формируют эйнеру — на эти таинства рабов не допускают. Но тайком читал у Пронтора книгу. И запомнил.

Устремив немигающий взгляд черных глаз в небо, дарэйли словно читал руны алых закатных облаков:

"Важно, чтобы душа успела покинуть подготовленное к приятию небесной сущности тело жертвы, но ее плоть, ставшая "глиной", еще жила, иначе погибнет зароненное в нее семя. Только в живую плоть может пролиться небесный дар. И с этого мгновения все зависит от твердости духа, чуткости и расторопности жреца, ибо нисшедшая сила столь велика, что может разорвать слабый телесный сосуд и уничтожить все вокруг. Под руками и молитвами Гончара и воздействием плененной сущности "глина" перемешивается, преобразуется и становится эйнерой.

В жилах эйнеры течет уже преобразованная субстанция. При этом земная плоть непрерывно подтачивается, деформируется, но вместе с тем небесная сущность приспосабливается к новому существованию и, пытаясь сохранить себя, из жизненной влаги, сохранившейся в жертвенном теле, создает малые сосуды, запечатлевая в них свой дар. Если зародыш в жертве один, эйнера всегда сотворяет его копию, близнеца. Возможно потому, что ее сила полярна".

Меня передернуло от чувства гадливости.

— Это самое мерзкое, что мне доводилось слышать в жизни, Ринхорт.

— Дальше — еще омерзительнее. Дарэйли зреют в материнском теле не менее полугода и не более года. Затем нас принудительно вынимают, так как рожать эйнера не может, ее тело уже не совсем человеческое и условно живое. Разлагающийся труп — вот что она такое. В той книге написано, что при более долгом сроке "обжига" измененной кровью качество "сосудов с дарами" ухудшается.

— Дерьмо какое! — прошептал я, сжав кулаки. — Качество!

— Выводят же люди породы скота на убой, и это никого не волнует, — зло усмехнулся он. — Эйнеры — неустойчивый симбиоз земного тела и небесного духа. Дарэйли — уже устойчивое слияние, потому что сила наших матерей уже разделена и усмирена, и наша плоть адаптирована к такому симбиозу.

Я надолго замолчал в потрясении. Вспоминал, что знал о своей семье, если не будет кощунством это так назвать. Мы с братом и мамой точно были семьей. А рыжий император…

Когда новообращенный Ионт жестоко подавлял бунт княжества Энеарелли, то мою бабушку и дядю он бросил в подземелье их замка. А моего деда, закованного в колодки, увез в Нертаиль в том же обозе, что и его дочь. Жених не стал перед свадьбой огорчать невесту смертью ее ближайших родственников. Князь Дорант отказался принести вассальную присягу даже после того, как увидел корону императрицы на челе дочери, и был брошен в казематы Лабиринта Нертаиля.

Я знал, что Сеана не просила за отца, и Дорант проклял забывшую его дочь — Ионт говорил нам. Получается, дед не знал, что супружеским ложем его дочери стал ритуальный круг в подземном святилище Эйне. Не знал, что сероглазая княжна оставила Подлунный мир в первую же брачную ночь. Знает ли он это сейчас?

Получается, с тех пор жило лишь ее тело, преобразованное жрецом в сосуд для нечеловеческого духа. И в пять тысяч пятнадцатом году от Спасения мира оно породило меня и брата, выкормило нас, говорило с нами на чуждом Подлунному миру языке, который понимали только служители Эйне и мы с Дьятом.

Закутанное черной вуалью, становившейся плотнее с каждым годом, тело мертвой Сеаны семь лет сопровождало Ионта во всех его походах, вдыхало запах крови на полях сражений, стояло на обломках поверженных крепостей и, положив руки на наши плечи, двух маленьких принцев, принимало вместе с супругом вассальные клятвы земных царей.

Оно страдало и человеческими, и нечеловеческими муками и распалось только через семь лет и девять месяцев после брачной ночи.

Мне мутило от отвращения к Гончарам. Казалось, даже в Линнерилле, наверняка настолько чудовищном, что моя память отказывается его помнить, не додумались бы такого изуверства.

— Ради чего такие пытки, Ринхорт?

— Ради того, чтобы вылепить абсолютных рабов, послушных жрецам, как пальцы их рук.

— Насчет абсолютных они заблуждались. Я отомщу им.

— Как? — горько скривились его губы. — Будем убивать каждого встречного жреца? Хотя их не так и много в мире, но замучаешься искать. Это же не храмовики, которые все как на ладони. И они не бессильны, Райтэ. Так легко, как ты устранил Пронтора, больше не получится. Они уже предупреждены. Гончары — мощь, с которой нам вдвоем не справиться.

— А если вступить в союз с храмовиками?

Ринхорт покачал головой:

— Они с Гончарами хоть и гоняют друг друга периодически, соперничают, но вполне уживаются. Даже Врата разделили. Гончары охраняют входы в Линнерилл, храмовики — в Эстаарх. В конце концов, считается, что сам Эйне стремится слиться с Единым, богом Небытия. Прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее, Сущее — вечно исчезающее между двумя вечностями. Среди храмовиков есть тайные Гончары, точно знаю. Лучше держаться от слуг Единого подальше.

— Может, они хотя бы мешать не будут. Остается лишать рабов каждого встречного Гончара, — вздохнул я.

— Убивать, — жестко сказал дарэйли. — Не лукавь, как жрецы, называй вещи своими именами. Но это не выход. Надо понять, что такое Эйне.

— Издеваешься?

— Ничуть. Хорошо, упростим задачу. Если жрецу отвечает бог Сущего, то нужно узнать, как происходит эта связь, и возможно ли ее блокировать.

— Ты предлагаешь мне стать Гончаром? — фыркнул я. — Как иначе это узнать?

— Тогда еще упростим. Нужно выяснить, откуда по молитве жреца приходит в мир небесный дух, и как перекрыть источник. А потом уже нейтрализовать оставшихся Гончаров. Причем, всех, сразу и навсегда.

— И это ты называешь — упростим? Да тут нужна божественная власть над всем Подлунным миром!

— А почему бы не попробовать? — подмигнул демон-искуситель. — Ты же создан Завоевателем!

Я заткнулся. Толку говорить с ошалевшим от свободы вчерашним рабом. Ему уже божественную власть подавай…

План моих ближайших действий был пока весьма скромным: дойти до замка Энеарелли и добиться от деда признания меня княжичем. Это самый первый шаг к власти. Но все упиралось в вопрос: почему дед в союзе с Гончарами? Или жрецы его принудили, как Ионта в свое время? И не отправлюсь ли я вместо родственных объятий прямиком в рабство?

— Не понимаю, почему ты решил идти именно в замок? — недоумевал Ринхорт. — Не примут они тебя. Люди нам не родственники настолько, что общих детей не бывает. Наша связь с земным телом матери весьма условна.

— Это ты так считаешь. А я лично хочу рассказать князю, что стало с его дочерью. Передать кольцо. Императрица не случайно его берегла. А там посмотрим. Замок деда — хоть какая-то зацепка для меня в мире. Куда еще мне идти?

— Да куда угодно. Туда, где нас точно не поймают. Я вот всю жизнь мечтал посмотреть на Южные и Северные Пустоши, узнать, что прячут жрецы за недоступными даже нам пределами.

— Проверяешь, не лишился ли я еще и ума, а не только памяти? — обиделся я. — Если они там что-то прячут, то и охрану поставили, не дай Эйне. И это ты называешь "точно не поймают"?

Ринхорт засмеялся:

— Да, это я так, помечтал. Как узнал об этой тайне, так она мне покоя не дает. Гончары не только нас, они и людей туда близко не пускают. Да те и сами в лютый холод не полезут. Нам-то не страшно, но рабам и мечтать было нечего. А тут такая возможность воспользоваться свободой! — он сделал выжидающую паузу, но я не купился. После тяжко ржавого вздоха и сетований на излишнее благоразумие — это он обо мне, угу — неоперившейся молодежи поступило еще одно предложение: — Есть еще Серые Пески. Говорят, в пустыне на материке Хронг, если преодолеть горы и пойти на восток, есть место, где песок превращается в каменную реку, и за ней находится вход в Царствие Небесное.

— Ага, сейчас, — заржал я. — И каждому входящему — по короне. Я только что вернулся из одного такого… царствия.

— Какой ты скучный! А вдруг там не еще одни врата к высшим уродам, а настоящий рай для дарэйли?

— Вместе с ангелами — Гончарами? — поднял я бровь.

Мечтательность мгновенно ушла из черных глаз рыцаря.

— Ты прав. В любом случае надо сначала здесь разобраться с ними. Но не вдвоем же, Райтэ!

— У князя Энеарелли есть войско, — напомнил я. — И корабли. Мой дед когда-то контролировал воды Закатного моря.

— Лучше бы держаться от его войска подальше. Но, раз ты решил, давай дерзнем. Подумаешь, армия, — самонадеянно фыркнул укротитель железа.

Споры спорами, а сидеть здесь и ждать погоню — а ее обязательно отправят, не один же Ринхорт у жрецов в запасе — еще глупее. Будет ли князь Энеарелли мне рад, вопроса даже не стояло: разумеется, нет. Ионт говорил нам с братом, что старик проклял и нас вместе с дочерью, и теперь я просто обязан сказать деду в глаза, как он не прав.

Показавшийся на пригорке монастырь Единого — настоящую крепость с характерными восьмигранными шпилями, венчавшими храмы — мы обогнули, хотя жрать мне хотелось зверски, да и седло я уже искренне ненавидел. О ночлеге в постелях можно было надолго забыть.

Глава 3

Путешествовать с дарэйли металла — сплошное удовольствие, если не считать синяков и порезов от беспощадных тренировок. Ринхорт чувствовал опасность издалека. Как он объяснял — по скоплению сгустков металла и ощущению остроты оружия. И вовремя уходил с тропы вглубь леса — никто без оружия не ходил по тропам взбудораженной империи.

Так же легко он обнаруживал капканы. Мне почему-то везло на силки. В некоторых мы находили и дичь. Тем и пообедали, разведя костерок у лесного ручья и зажарив найденного зайца на прутьях.

Я впервые свежевал дичь под наставничеством Ринхорта, и добычи оказалось в три раза меньше, чем казалось поначалу. А если учесть количество углей, образовавшихся на кусочках по ротозейству замечтавшегося повара, то, можно сказать, я и не ел ничего с утра. Только голова разболелась от издевок наставника. Сам-то он от еды благоразумно отказался.

Пока я хрустел пережаренной зайчатиной, Ринхорт рассматривал жреческий знак своего бывшего хозяина — черный металлический диск, разделенный крест-накрест двумя медными полосами с палец толщиной, с выходившими за пределы окружности концами. Больше всего он напоминал морской штурвал, только рукоятей маловато.

В центре на диске зияла дырка, как от выпавшего камня. Две гладкие полусферы из переливающегося, как лунный камень, материала, виднелись на концах горизонтальной полосы крестовины.

— Вот это был я, — сказал Ринхорт, продев палец в отверстие на пересечении полос. — Первый дарэйли жреца Пронтора. Он из народа гринмов, что с древности живет в Золотых горах, потому он первым делом взялся за постижение сущности металла. У них почти каждый в племени — жрец первого ранга сферы Элементов либо по металлу, либо по камню. Но у Пронтора был третий ранг. Он владел еще двумя дарэйли, — Ринхорт дотронулся до одной полусферы, и показалось, что она осветились. Впрочем, это могла быть игра солнечных бликов в матовой глубине камня. — Вот светлая Сингил, хранительница одноименной горы.

Я поперхнулся угольком со вкусом зайчатины.

— Кха… Я еще могу понять про металл, но — гора?

— Если можешь понять про металл, то какие проблемы с горами? То же самое, но более предметно, привязано к географической точке. Какому-нибудь служителю бога Сущего вполне может придти в голову познать сущность не просто идеальной табуретки, а именно той, что под его задом, и, будь уверен, в Подлунном мире появится дарэйли конкретной табуретки, вечной и неизменной, и она всегда будет к услугам жреца.

— Жуть какая! — перекосило меня, но я вовремя заметил смешинки в глазах Ринхорта. — Издеваешься?

— Почти. Дарэйли Сингил хранит родную гору племени гринмов. Пронтор там ее и оставил, передал кому-то на время.

— А мог с собой взять? Гору?

Но Ринхорт не повелся на издевку.

— Сингил, можно сказать, душа горы. А вот это, — он коснулся второй полусферы, на этот раз несомненно полыхнувшей синим огоньком. — Это очень опасный светлый дарэйли Ллуф, сущность камня. Он остался в Нертаиле. Его прикосновение превращает в камень любого. К счастью, пока только прикосновение, а не взгляд, но парень растет.

— Какой же он светлый, если убивает прикосновением?

— Я говорил тебе, Райтэ, что не все так просто, как считают несведущие люди. Темный и светлый — выдумки человеческого разума. А мы — дарэйли, и людская логика к нам не применима. С точки зрения своей сущности Ллуф — не разрушитель, а созидатель и хранитель силы камня, — Ринхорт еще раз коснулся полусфер, прошептал. — Хотел бы я знать, как их освободить.

Мне расхотелось освобождать еще кого-либо. А что будет, если такой вот Ллуф начнет шататься по всему миру и хватать всех подряд? Или, не дай ему Эйне, взглядом убивать? Я понял, что моя мечта освободить всех рабов не так прекрасна, какой казалась вначале, и над ней надо еще тщательно подумать.

Предположим, мне удастся то, ради чего я вернулся в Подлунный мир. "Или тебя вернули, Райтэ", — встрял внутренний голос, но я к нему не прислушался. Э-э… о чем я? Ах, да. Предположим, каким-то чудом удастся лишить Гончаров их власти над дарэйли, а без нас жрецы — никто. Но что тогда сделают с людьми сорвавшиеся с цепи демоны и ангелы?

— То есть, дарэйли — что-то вроде джиннов из сказок? — спросил я, осторожно дотронувшись до полусфер на жреческом круге.

— Ты тоже дарэйли. Разве ты — джинн? — усмехнулся Ринхорт.

— Нет, конечно!

— Вот и не задавай глупых вопросов. Мы не духи, не демоны, и не сидим запертыми в сферах, кольцах или кувшинах. А выглядим мы как люди, потому что созданы из человеческой плоти. Обычно мы сопровождаем жреца под видом рыцарей или послушников, но Пронтор прибежал за мной на кладбище один. Значит, он одолжил Ллуфа кому-то. Это как передать повод коня. Оседлать его не у всякого жреца получится, то есть, завладеть, как своим рабом, а вот связать заклинанием любой из них сможет, даже неофит. Если Ллуф теперь у иерарха сферы — плохо, тот сможет завладеть им после смерти Пронтора.

— Ринхорт, а этот Ллуф сможет почуять камень в жреческом знаке, как ты — металл? — осенило меня. — Ты же пришел на кладбище по следу ритуального ножа?

Рыцарь кивнул.

— Так выбрось знак немедленно! — едва не подавившись зайчатиной, заорал я.

— Это наша единственная связь с ними.

— И у них с нами!

— А если получится их освободить?

Как я ни просил, рыцарь не выбросил знак, и путешествие перестало казаться прекрасным. Я то и дело прислушивался, оглядывался — нет ли погони, пока не взял себя в руки и не задумался о том, что за беспечностью Ринхорта может стоять нечто большее, чем очевидная глупость.

— Ты не думал, что тебе понадобится защита, будущий княжич? — словно в ответ на мои мысли спросил дарэйли. — Освободив меня, ты бросил вызов всем жрецам, и они вряд ли успокоятся, пока не поймают нас обоих. Особенно тебя, способного сломать наши невидимые ошейники. Ты мало представляешь, насколько мощные это заклинания. Чем старше дарэйли, тем труднее вернуть ему свободу. Он и сам может не принять ее. А мне сто тридцать лет.

Это еще вопрос, кого тут надо будет защищать, — хмыкнул я про себя.

— Я много чего не понимаю в Подлунном мире, Ринхорт. Если у людей нет магии, то как возможны заклинания?

— В Подлунном мире… — пробормотал он, сверкнув черными глазами. — Ты говоришь так, словно этот мир тебе чужой. А насчет заклинаний… Эти ритуалы подчинения разработаны еще древними магами. В формулах и заложена магия, а не в людях, их произносящих.

— Значит, любой может выучить ритуалы и формулы?

— Возможно. Нас, дарэйли, в святилища пускают только в качестве жертв. А когда ты в бессознательном или полусознательном состоянии, многого не запомнишь. Но есть и стихийные жрецы, не знающие древних формул, значит, дело не только в них. Говорят, сам Эйне приходит к такому избраннику и учит его формулам, если разум человека способен их принять, а сердце — услышать. Но бог Сущего еще никого не учил ломать наши ошейники. Наша свобода слишком опасна для людей. Потому Гончары от тебя не отступятся, пока не уничтожат.

— Что ты меня пугаешь, Ринхорт? Ну да, против тебя мне пока не выстоять, но…

Он громогласно захохотал — аж кони, щипавшие поодаль траву, шарахнулись.

— Против меня! Не хочу показаться хвастливым, но мне и маленькая армия не страшна. Зато огненная сущность меня попросту испарит. Бесследно. А тебя — тем более. К счастью, сильных дарэйли огня в мире — раз-два, и обчелся. Тебе нужна своя армия, Райтэ. На твоего деда надеяться нельзя. Особенно, если и сам он станет Гончаром.

Я приуныл. И задумался: почему жрецы Эйне не захватили весь Подлунный мир с такими-то талантами их рабов, да с их-то долголетием? А, может, и захватили, просто мир этого не замечает, как не замечал Ионт Завоеватель того, что стал марионеткой задолго до смерти, лет за двадцать — читал я в детстве хроники империи. Или кто-то мне рассказывал там, за пределами Лабиринта?

"Есть только один способ справиться с твоими и нашими врагами, Райтэ", — вдруг донесся из глубин памяти голос. Тихий женский голос, далекий и нежный, как хрустальное эхо. Сердце громыхнуло, и ноющая тоска заполнила все мое существо, как эхо заполняет ущелье.

Рыцарь легко, одним движением, поднялся с травы, как будто загорал не в тяжелых латах, а нагишом.

— Пора работать, Райтэ, хватит лясы точить.

Мне он лениться не позволял из вредности. По его мнению, принц, сбежавший с престола, достоин был лишь того, чтобы чистить и точить мечи после тренировок, рубить ветки для костра, стирать одежду. Или сооружать удилища, вить из стеблей линь-травы вервие и торчать у реки в надежде, что какая-нибудь чешуйчатая дура клюнет на голый крюк, привязанный к лохматой веревке. Даже если что-то и клевало, то срывалось мгновенно, а на крюке болтались только водоросли.

Я работал до мозолей на ладонях, а дарэйли металла отдыхал от векового рабства. Когда рыцарю надоедало валяться, тщетно ожидая ухи, он вспоминал о том, что взял меня в ученики, и начиналась настоящая каторга.

Но протестовать даже в голову не приходило: кто же будет жаловаться на судьбу, когда она посылает достойных учителей и дает время для того, чтобы подготовиться к драке. А она будет, иначе зачем я здесь?

Всю ночь я ждал, когда нас настигнет погоня, просыпался от малейшего шума и спрашивал у ярких, как лампады, низко висевших звезд: "Почему жрецы медлят?"

* * *

Погони не было лишь по той причине, что Ллуф лежал без сознания в подвале жреца Авьела. Иерарх сферы Элементов перестарался, приводя чужого раба к покорности.

Сам Авьел трепетал, напуганный молчаливым гневом Верховного, посетившего скромный дом ростовщика на окраине столицы, где прятался иерарх.

Дарэйли Мариэт хлопотала в подвале над телом раба, залечивая его раны, а Сьент с бледным восковым лицом, положив ногу на ногу и сцепив пальцы на колене, сидел наверху в кабинете Авьела, заняв хозяйское кресло за столом, и слушал лепет иерарха:

— Только случайность спасла меня, равный из равных, чистая случайность! — лепетал несколько полноватый, но могучий жрец с бычьей шеей и борцовскими бицепсами. — Ллуф взбунтовался, и счастье, что я в тот момент отошел достаточно далеко. Одно прикосновение, и он убил бы меня!

Да, он был на волосок от смерти. А начиналось все так восхитительно.

Накануне днем Авьел, едва увидев прибывших с жрецом Пронтором рабов, пленился с первого взгляда совершенством одного из них.

Все дарэйли прекрасны в человеческих телах, а многие и в нечеловеческих формах вызывали восхищение. Но даже пресыщенный иерарх сферы Элементов, и сам создававший, и повидавший за полторы сотни лет многие живые сосуды с дарами духов, был потрясен красотой Ллуфа, светлого дарэйли камня.

Он выглядел, как безупречная статуя, вышедшая из-под божественного резца. Взгляд жреца Авьела наслаждался матовым блеском его мраморной кожи и искрящимися глазами цвета вечерних сумерек, с которыми так гармонично сочеталось ожерелье из крупных сапфиров, его рельефными мышцами, тонким станом и грацией, его сияющими белыми волосами, водопадом струившимися по спине до поясницы.

Как этим неотесанным пещерным жрецам какого-то там третьего ранга, удается создавать такое совершенство? Почему у него, иерарха сферы, рабы и вполовину не так хороши, хотя тоже великолепны по сравнению с лучшими из людей?

Пронтор, остановившийся в доме Авьела, сначала резко отказался одолжить этого дарэйли на ночь: он был наслышан, что иерарх жесток со своими рабами. Но тот поклялся беречь чужое имущество, и горец уступил. К тому же, его раб Ринхорт — тоже, к слову, образчик красоты дарэйли, но куда более мужественной, чем предпочитал Авьел — почуял, наконец, след украденного ритуального ножа Ионта Первого.

Каково же было удивление и огорчение жрецов Эйне, когда выяснилось, что нож все еще рядом — на окраине столицы. Но, увы, на кладбище.

Вместо того, чтобы тащить Ллуфа с собой, Пронтор передал его во временное пользование вожделевшему жрецу. На закате выяснилось, что пользование будет постоянным.

Авьел понял это, когда, отвлекшись на омовение после утоленного первого голода, вернулся к рабу и увидел, что тот пытался бежать. Возможно, в тот миг он бежал на зов хозяина, но в следующий — застыл мраморной статуей в прыжке к окну.

И эта нечеловеческая неподвижность напрягшихся мышц тела, опирающегося о пол лишь пальцами ног, и раскрытый веер взметнувшихся волос, и протянутая вперед рука, коснувшаяся и словно прилипшая к виноградным завиткам оконной решетки, когда-то бронзовой, а теперь ставшей хрупким нефритом, — вся потрясающая красота окаменевшего движения сказала Авьелу о том, что Пронтор мертв.

Наложение на дарэйли заклинания неподвижности, срабатывающего в случае смерти жреца — это непреложное правило обоих Сферикалов, заповедь всех жрецов Эйне, которые, увы, смертны и подвержены печальным случайностям. Если бы Пронтор просто потерял сознание, то связанный с ним дарэйли не окаменел бы, а сказал управляющему им Авьелу о случившемся с его хозяином несчастье. Владелец прекрасного Ллуфа погиб, это несомненно.

И тогда Авьел совершил проступок, за который мог лишиться регалий иерарха, если не жизни: он скрыл происшествие до утра.

Он попытался стать полноправным хозяином Ллуфа и поставить Гончаров перед совершившимся фактом, не дожидаясь решения Сферикала о передаче осиротевших рабов Пронтора другому жрецу.

Но в подвале разыгралась целая битва. Когда, предварительно нанеся на обездвиженного Ллуфа руны связующих заклинаний, Авьел прочитал формулу, снимающую смертное заклятие Пронтора, мерзавец дарэйли словно обезумел и вырывался так, что даже иерарх не справился и призвал своих рабов.

Ллуф убил троих из семи. Троих! От его совершенного тела, исхлестанного плетьми с крючьями, железными цепями и формулами разрыва, осталось кровавое месиво, полумертвое, но все еще опасное.

Пришлось немедленно вызывать Верховного.

— Случайность, равный из равных, — задрожал голос иерарха.

— Надолго ли спасла тебя эта случайность, брат Авьел? — Сьент поднял набрякшие от бессонницы веки, и спина иерарха покрылась холодным потом от презрительного взгляда его холодных голубых глаз. — Почему ты не задумался о причине немыслимой непокорности раба и о том, что древние формулы вдруг стали так слабы? И, конечно, ты не подумал о том, что где-то обездвижен и без надзора еще один дарэйли брата Пронтора?

Авьел мысленно проклял ненавистного Верховного в стотысячный раз и промолчал.

— Так вот, — Сьент поднялся из кресла, подошел к окну, заложив руки за спину, — на кладбище мы не нашли ни тела Пронтора, ни его знака, ни его дарэйли Ринхорта, ни того, за кем они туда шли. Зато нашли ритуальный нож Ионта Первого в братской могиле. Но сегодня ночью ее жгли могильщики, и опознать там кого-либо немыслимо. Последняя зацепка сейчас — жреческий знак Пронтора. Если он окажется в той же братской могиле, тогда надеяться почти не на что.

— Но наши знаки созданы из небесного сплава, — осмелев, напомнил Авьел. — Их не почуют даже дарэйли металла!

— Это очевидно, — поморщился Сьент: совсем этот похотливый мерзавец голову потерял от страха. — Знак Пронтора связан со всеми его рабами, и его почувствует Ллуф. Но сейчас, вместо того, чтобы идти по горячему следу, нам придется ждать, когда моя Мариэт приведет этого дарэйли в сознание. Как ни велик ее дар, но велики и повреждения. Так обращаться со светлым! — сверкнул глазами высший иерарх, дав, наконец, некоторую волю гневу. — Помни, жрец: дарэйли Ллуф передается тебе временно для конкретной цели — найти знак Пронтора. Только для этого, брат Авьел… пока еще брат. Как только найдешь — зови меня.

Жрец поклонился, радуясь, что не только легко отделался, но и добыча ему оставлена. А там, кто знает… в мире много неожиданностей, и Верховный не вечен.

— Может быть иерарх сферы Существ выследит принца, не по воздуху же мальчишка улетел? — осмелился он спросить. Надо же с кем-то разделить ответственность за поимку зубастого, как оказалось, Ардонского львенка.

— Сейчас Врон — в войске князя Энеарелли, и отозвать его — ослабить нашу армию. Ты хочешь, чтобы мы потеряли достигнутое преимущество в войне из-за твоей ошибки? — прищурился иерарх, и спина жреца взмокла от пота.

— Н-нет, Верховный.

— Тем не менее, мы рискнули, — неожиданно сказал Сьент. — Уже пустили Врона с его дарэйли по следам в кладбищенской сторожке. Тот, кто вышел из Лабиринта, сейчас самая большая угроза для нас. И, боюсь, для всего Подлунного мира.

Авьел внезапно испугался до спазма в кишках, но уже не стоявшего перед ним человека, а мелькнувшей мысли:

— Неужели принц — посланник? Ведь он побывал за Вратами и вернулся!

Сьент снова уселся в хозяйское кресло, отрицательно качнул головой:

— Если и посланник, то не нашему миру, иначе он передал бы послание жрецу вместо того, чтобы убить его. Для его миссии, какая бы она ни была, нужно время. Но, если бы ему нужны были Врата Эстаарха, он не прошел бы мимо тех, что под самым Нертаилем, а он прошел. Значит, принц — не посланник в Эстаарх. Мне нужно знать его цель, брат Авьел. Пока ясно, что мальчишка идет по направлению на юго-запад, наверняка в замок Энеарелли, а что мы знаем об этом замке? Что в нем может быть спрятано?

— Ну, это-то мы как раз знаем: ничего. По приказу прежнего Верховного я был в свите Ионта, когда он захватил эту цитадель. Ничего там нет опасного для нас, уж наши дарэйли каждый камень там обнюхали, весь замок перетрясли от шпилей до самого дна подземелий, да и старого князя Ионт допросил… э-э… с пристрастием.

— Я сам поговорю с Дорантом Энеарелли при встрече. Слишком известное имя во всех трех мирах. Почему-то именно у этой династии хранился подлинник договора Трех миров, пока не был утерян. И эта пропажа мне тоже не нравится!

Авьел задумался. Продать секрет, или утаить? Хранить его смысла особого не имело, а сейчас нужно отвоевать пошатнувшиеся позиции, доказать если не лояльность, в которую пройдоха Сьент все равно не поверит, то хотя бы полезность. Взвесив, он отрицательно качнул головой.

— Не утерян. Он все еще там. Прежний Верховный видел подлинник. Дорант сам ему показал хранилище, без всяких пыток. Документ оставили в том же тайнике. Ни к чему было провоцировать наших недругов на Западе. Да и все Врата почувствовали бы, если б мы увезли его.

— И такие важные вещи я узнаю случайно, мимоходом? — раздосадованный Сьент хлопнул ладонями по подлокотнику кресла. — Что ж, брат Авьел, ты долго хранил эту тайну, и я оценю по достоинству сегодняшнюю откровенность. После того, как ты выполнишь порученное тебе дело. Надеюсь, свиток под надежной охраной?

— Армия Энеарелли и стены его замка вполне надежны. Но там никого из наших, если ты это имеешь в виду. Так, издали присматриваем и через соглядатаев в свите князя. Опять же, из соображений политики. Потому и выбран был когда-то нейтральный князек Энеарелли, чтобы соблюсти равенство всех сторон.

— После посвящения Дорант уже не будет нейтральным, — усмехнулся Сьент, поднимаясь и стремительно вышагивая по кабинету, привычным жестом заложив руки за спину. — Вот тебе и цель беглеца!

— Договор? Зачем ему клочок пергамента?

— Не ему. Лунным тварям. Принц — только расходный материал в их игре с Эстаархом, как и все мы. Что будет, если подменить два подлинника из трех?

Пожав широкими плечами, Авьел пробубнил:

— Да ничего! Останется третий в Эстаархе и наши копии.

— Копии можно отбросить, как самое несущественное. Наследнику Завоевателя нетрудно будет их найти и уничтожить. Ты слышал, что в Нертаиле сгорело дворцовое хранилище древностей? Я думал — случайность. Дарэйли вышел из Лабиринта на поверхность именно там. Теперь ясно, что пожар — не только заметание следов.

"Да бред какой-то!" — подумал Авьел. И не удержался:

— Но что эта подмена даст?

— Ну вот навскидку один из возможных ходов… Как только наш подлинник будет подменен, принц с подачи Линнерилла обвинит Эстаарх в подлоге!

Авьел расхохотался от невероятной глупости предположения, да так и замер с открытым ртом. А ведь лунные маги не зря слывут отцами лжи, они и не такие штуки проворачивали, и подобная наглость и беспринципность действий полностью в их стиле. Но каков Сьент! Даже одно то, что в его изощренном уме возникла такая темная комбинация, заставляет содрогнуться.

"Если его не убить сейчас, то потом, когда в его руки попадет Райтегор, будет поздно. Этот дарэйли не должен ему достаться ни в коем случае. Только не ему!" — лихорадочно думал иерарх.

— Возможно, наш принц будет утверждать, что нашел настоящий договор, и его текст совпадает с экземпляром Линнерилла, — невозмутимо продолжил Верховный. — И как отреагируют солнечные твари на откровенную клевету? Огнем и мечом! Их гнев уже ничто не остановит, никакие Врата, никакие договоры. Но пройти в Линнерилл они могут только через наш мир, что и было необходимо лунным тварям. Это, в общем-то, совсем простая провокация. И, если до сих пор линнери не провернули что-то подобное, то только потому, что у них не было рычага в нашем мире. Теперь есть.

— И что теперь? В-война высших? — заикаясь от ужаса, выдавил жрец.

— Война, друг мой Авьел, это слишком грубо, — криво усмехнулся Верховный. — Честную битву любят археты Эстаарха, но темные линнери обожают тайно подтачивать плод, пока он не свалится им в руки. Нам ли с тобой этого не знать? Смотри не в завтра, а в послезавтра. Стоит Эстаарху ворваться к нам, Линнерилл тут же, уже на полном основании, обвинит магов Эстаарха в незаконном вторжении.

— Как так? Но ведь линнери сами…

— А причем тут линнери? — поднял бровь Верховный. — Они будут белые и пушистые, вот увидишь. Они подадут это как провокацию Подлунного мира. Ах, мы тут и рядом не стояли, скажут они. Этот ничтожный однокрылый дарэйли, раб Гончаров, хотел поссорить крылатых высших, вот как они повернут дело. И в результате только наш мир окажется виновным и будет наказан, согласно подлинному договору. Подлинному! Что там написано, помнишь?

— Подлунный мир отойдет к Линнериллу, как пострадавшей стороне, и они высосут нас. И клочка не останется, даже пыли, — потрясенный Авьел дрожащей рукой отер пот со лба. — Так может, забрать подлинник у князя, да и дело с концом?

— Храмовики возмутятся. А где храмы — там Эстаарх. Если я ошибся в расчетах, то лучше не провоцировать высших лишними телодвижениями. Если не ошибся… Линнерил наверняка предусмотрел и это, у них на такой случай должен быть запасной вариант, который мы еще не просчитали. Попробуем для начала усилить охрану свитка и уничтожить Райтегора. Это первое. Второе: нам надо добиваться мира с узурпатором трона Нертаиля и даже пойти на переговоры с извечными конкурентами — западным Сферикалом и слугами Единого. Кончилось время для внутренних свар.

* * *

А в подвале того же дома дарэйли Мариэт плакала над растерзанным телом Ллуфа. Она сама уже почти иссякла, и бессильно опустила лоб на белую руку не приходившего в сознание юноши. Рука дрогнула.

Мариэт тут же вскинула голову.

— Не надо спасать меня, — шевельнулись бескровные губы Ллуфа.

Девушка счастливо улыбнулась, вытерла мокрую щеку испачканной ладонью, оставив розовые разводы:

— Жив! Ты будешь жить, милый Ллуф, клянусь тебе!

— Не надо. Не хочу. — с трудом прошептал он и снова потерял сознание.

Вот теперь рвение Мариэт, дарэйли жизни, уже ничто не могло остановить. Только истощение сил, каковое вскоре и наступило, и она свалилась тут же на ложе.

Очнулась девушка от тяжести, лежавшей на голове. Пошевелилась и услышала вздох. Ллуф снял с нее руку.

— Я хотел… но не смог, — прохрипел он.

— Что хотел?

— Убить.

Он отвернулся. Единственное, что не пострадало на его лице — ресницы. Правый глаз вытек, левый заплыл и едва блестел в багровой щелке.

— Но почему? — жалобно спросила Мариэт.

— Чтобы ты… не спасала мою жизнь. Жрецы… заставят меня… найти Ринхорта.

— Сьент обещал не убивать его.

— Я сам убью. Он не выдержит нового рабства. Сойдет с ума.

Девушка погладила пальчиком уцелевший на лбу Ллуфа кусочек кожи.

— Ты чудовище, знаешь? У тебя страшные мысли вот тут! А почему ты не смог убить меня? Ты ведь хотел превратить меня в камень?

— Хотел, но не мог решиться. Ты красивая. Мне нравится красота. Ее в мире мало.

Мариэт уселась на пол и, лукаво улыбаясь, опустила подбородок в сцепленные пальцы.

— Ллуф, мне ведь тоже приказали поднять тебя любой ценой и как можно быстрее. Но я предлагаю… м-м-м… как этот взаимовыгодный шантаж называется? А, вспомнила, — сделка! Если ты научишь меня снимать твое заклятие камня, я обещаю не исцелять тебя… слишком быстро.

— Согласен.

— И ты зря думаешь, что такому невозможно научиться, и ты тут вечность пролежишь трупом, — погрозила пальчиком девушка. — Обращенных в металл я уже умею перевоплощать обратно. Ты будешь жить, Ллуф, потому что нужен Сьенту, мне и вообще… всему миру, да. И не смейся, тебе же больно смеяться. А принцу нельзя быть свободным, — вдруг глянула Мариэт серьезно и взросло, — я все бы отдала, чтобы любой из нас мог быть свободным. Но ему — нельзя. Его сущность тут такого натворит! А Ринхорт ему помогает.

— Это тебе Сьент сказал, что нельзя? Ну-ну…

— Он, конечно, тоже говорил, но всякие безумные причины придумывал вроде войны миров из-за принца, а я сразу поняла, как увидела, что случилось в том кошмарном святилище десять лет назад. Никому, заметь, не сказала, и тебе не скажу, даже не надейся. Потому что, если жрецы узнают, они сразу убьют его, и будет еще хуже. Его нельзя убивать. Понимаешь?

Юноша что-то сдавленно промычал.

— Просто поверь мне, Ллуф, и обязательно преврати его в камень, а я, когда научусь, ни за что не буду его обращать обратно. Я так радовалась, что это чудовище покинуло наш мир! Но оно вернулось, вот ужас! А теперь помолчи, пожалуйста, — девушка строго нахмурилась, как будто это умирающий тут непрерывно трещал, а не она сама. — И прикинься мертвым. Или давай я тебя… м-м-м… прикину, — она хихикнула. И тут же, закрыв себе рот ладошкой, сдавленно прошептала: — Т-с-с. Сюда идет Сьент.

Глава 4

Неделя прошла спокойно. Свободой вчерашний раб Ринхорт распоряжался своеобразно: он способен был сутками валяться на траве посреди луга, прямо в узорных доспехах и расшитом рунами плаще, вперив черные глаза в синеву летнего неба и считая то ли ворон, то ли сонно плывущие пуховые облака.

Далеко от столицы мы не уехали именно из-за его лени. И я сильно подозревал, что дело не только в лени: Ринхорт ждал. Не трудно было догадаться, кого именно. Ллуфа, ясно дело. С жрецами Эйне в придачу.

Он делал вид, что мы куда-то продвигаемся (точнее, блуждаем по лесу), иногда даже в направлении на юго-запад, навстречу армии князя Энеарелли, но шли мы странными зигзагами. Я не торопил спутника, понимая, что сам еще не готов ни к встрече с дедом, ни к схватке с жрецами, и самое лучшее сейчас для нас — затеряться в густых лесах.

Я снова привыкал к этому миру, к терпкому запаху трав, слишком светлому небу и обжигающему солнцу.

Ночи я любил больше. Ночью алел пока еще тонкий серп "ночной хозяйки", и земля становилась отдаленно похожей на землю Линнерилла. Значит, не все со мной безнадежно, если в памяти всплывали ландшафты иного мира.

Я вспомнил, что днем в Линнерилле всходило огромное тусклое солнце, а небо походило на кровавую рану. Все живое опасалось убийственных солнечных лучей. Животные, даже мелкие грызуны, подобные мышам, прятались в панцири, жесткая как проволока трава втягивалась под землю, а деревья, похожие на зонты, складывали ветви, превращаясь в голые столбы, или сворачивали листву под жесткую и блестящую, как сталь, кору. Мир превращался в голую безжизненную пустыню.

— Как же там люди живут? — спросил Ринхорт, жадно слушавший мои рассказы.

— Под землей. В пещерах и катакомбах. Там очень красиво. На поверхности строятся только глухие бастионы магов линнери. Днем не только солнце убивает, но и ураганы.

— Ясно, значит, днем в Линнерилл лучше не соваться, — хмыкнул железный рыцарь.

— Ну, я этого не знал, когда сунулся. Там был день, а Врата оказались на поверхности, — воспоминание прошило меня, как удар молнии, я аж задохнулся.

— Тебя встретили маги? Здесь все Врата под неусыпной охраной, и там наверняка.

— Был ураган. Меня вмиг сбило с ног, закрутило, переломало кости. Удар, и все. Дальше — темнота.

— Это мог быть магический удар.

Я промолчал, борясь с внезапным и острым приступом головной боли, а потом перевел разговор на доступные воспоминания.

— Зато там потрясающие ночи. В том мире нет "дневной хозяйки", как у нас. Там одна луна, но она видна только в темное время суток, как наша "ночная хозяйка". Все, чего лишен день Линнерилла, искупается его ночами. Это как будто совсем другой мир. Никогда не видел ничего прекраснее. Как только всходила луна…

Я закрыл глаза, вспоминая. Ночное небо Линнерилла светлее дня. Как только всходила огромная луна, заслоняя ослепительную звездную россыпь, пустыни оживали, трава поднималась, деревья превращались в огненные фонтаны, а темная земля начинала призрачно светиться вся, везде: каждая ветка и листок, махровые цветы, распускавшиеся лишь на одну ночь. Сверкали огоньками такие же пушистые бабочки и птицы, светились даже панцири и когти животных. И лучистые разноцветные крылья птиц, паривших в небесах, и без того расцвеченных феерическими вспышками арктических сияний.

— Хотел бы я на это посмотреть, — мечтательно вздохнул Ринхорт. — Ты рассказываешь так, словно влюблен в тот мир. Хочешь вернуться?

— Да. После того, как… — я снова споткнулся, словно что-то сжало мне горло. Откашлялся, борясь с внезапным головокружением. — В общем, как разберусь с Гончарами. Вернусь, потому что мне нужно понять, кто и зачем лишил меня памяти, и почему я бежал из Линнерилла.

— Шкуру спасал, ясно же, — хохотнул дарэйли. — В летописях Гончаров Лунный мир описывается как воплощение лжи и обмана.

— Так и есть. Там все не так, как кажется на первый взгляд. Днем — безжизненная пустыня, ночью — карнавал сумасшедших, кишмя кишит жизнь. И какая, видел бы ты!

Ослепительная красота ночного мира Линнерилла была смертельна. Такие прекрасные издали животные, населявшие ту землю, обладали ядовитой слюной, капавшей с уродливых клыков. Флюоресцирующая слизь на панцирях или бронированной толстой коже животных тоже была смертельно ядовитой. Звездная пыльца многих растений усыпляла, и тогда световые лианы свивались вокруг добычи коконом, за ночь переваривая дотла.

О реках, чьи русла протекали в скальных породах, лучше не вспоминать — такая зубастая дрянь там водится. Мелкая сволочь, способная прогрызть и стальную кору полых бревен плота.

Я рассказывал все это Ринхорту, чтобы не забыть наутро, и так же сильно тосковал по чужому миру, как там тосковал по своему. Ту тоску я тоже вспомнил.

— Да, без крыльев там не выжить, — заметил Ринхорт.

— Из разумных существ крылаты только линнери, это высшая каста. Значит, существует и низшая, но я точно не помню.

Ринхорт кивнул:

— Похоже, ты воспитывался не у низших. Кое-что об иерархии Линнерилла есть в книгах Гончаров. В Лунном мире существуют еще полуразумные, толстокожие и кривоногие существа невысокого роста, называются хорс.

— Хьёрсы, — поправил я машинально, вспомнив, как по приказу. Даже подскочил от радости. — И совсем они не кривоногие, и так же разумны, как люди. И так же бескрылы, поэтому крылатые их презирают.

— А однокрылых? — внимательно прищурились черные глаза.

Меня словно по сердцу ударили: такая волна злости и обиды захлестнула. Сглотнув комок в горле, я попытался разобраться, с чего бы такая реакция.

— Однокрылых… мне кажется… презирают даже бескрылые.

Мне не казалось. Это была уверенность.

Ринхорт рассмеялся и приказал спать. Мне, принцу. Да я уже сплю. И мне иногда кажется, что и не просыпаюсь вовсе, а давно умер в ловушке Лабиринта.

* * *

Местность плавно переходила в возвышенность, мы приближались к водоразделу и по-прежнему держались в стороне от человеческих троп, но здесь, в самой глуши, кончились и звериные. Стих и птичий гомон, и это было странным: в безлюдном буреломе зверья и птицы должно быть полно.

Тишина, нарушаемая только фырканьем коней и шелестом веток, вселяла чувство тревоги. И острый запах, щекочущий ноздри, был незнаком, и лес тут был каким-то чахлым и кривым.

— Следи, чтобы кони мох не щипали, — предупредил Ринхорт. — Он тут ядовитый.

Обедать нашим скакунам было некогда — рыцарь взял такой темп, что только чудом кони не переломали ног. Их копыта увязали в толстом слое не тронутой ни единым следом черной прелой листвы и упругого мха, спотыкались о трухлявые стволы поваленных и затянутых тем же рыжеватым мхом деревьев.

— Здесь и заночуем, — объявил Ринхорт, когда мы выехали на единственное за последнюю версту яркое пятно — идеально круглую поляну с бледно-зеленой травкой. — Тут безопасная стоянка, "лунный мох" не проникнет, и трава коням в корм годится.

В центре поляны виднелись следы старого привала: кострище, обложенное ободком небольших камней, навес и спиленный ствол дерева с обломанными ветками. Ринхорт привязал коней к дереву, вытравив повод так, чтобы они не забрели дальше границ поляны.

— Почему так тихо? — спросил я.

— Гиблая Плешь близко. Зато здесь нас труднее найти по следам.

— Шутишь? Тут только наши следы и есть.

— А ты попробуй найди их хотя бы в пяти саженях.

Не поленившись, я прошел назад по нашему пути.

Следы исчезали на кромке поляны — ямки от лошадиных копыт на глазах затягивались мхом, словно поднимался ворс огромного ковра. Вопрос с лесным зверьем отпал: какие уж тут тропы.

— Это последствия той давней войны миров, — объяснил Ринхорт, когда я вернулся. — Перерожденная земля. Потому все живое, что может двигаться, отсюда ушло. Дальше будет еще хуже.

Остаток дня мой самозваный наставник беспощадно гонял меня под видом тренировки. И заодно рассказывал все, что знал о Гончарах и тайнах Подлунного мира. Ему тоже было, чем меня удивить. Ведь я знал только слово "дарэйли" и больше ничего ни о себе, ни о Гончарах.

Сфер было пять: Элементов, Существ, Логоса, Огня и Первоначала. Каждая сфера включала в себя от одного до пяти Гончарных кругов, но в древности их было больше. Каждый круг насчитывал от одной до бесконечного множества "черт".

— В круге металла их десятки, — объяснял Ринхорт, — черта золота, серебра, меди, свинца и другие.

— А, вот почему у слуг Единого в ходу словечко "черти"! — осенило меня.

Дарэйли хмыкнул:

— А что, вполне может быть! Есть дарэйли золота, например. Они больше ничего не знают, кроме золота, но зато их власть над этим металлом больше моей, а сила простирается дальше, иногда за сотни лиг.

— Так значит Золотой Царь, который все превращал в золото, к чему ни прикоснется — это не сказка, а настоящий жрец Эйне?

— Вряд ли. Скорее, Гончары подсунули неугодному царю светлого дарэйли золота. Он и творил золото руками царя. Жрецы Востока любят такие шутки. Но кодекс Гончаров запрещает им надевать царские венцы и вообще быть вождями народов.

— Почему? С их-то силами!

— Изначально их братство занималось только постижением Сущего. Это были лучшие мудрецы человечества, настоящие маги, они и создали заветы и формулы. Что им суета человеческая? Но после войны Трех миров все изменилось, они потеряли дар. Единственное, на что их хватило: задержать в мире данный им от бога и исчезающий дар, создав нас. Почти все открытия Гончаров тех времен утеряны. Сфер осталось только пять, и те — неполные, одно название. А ведь мир Сущего неисчерпаем. И за все эти века была восстановлена только одна сфера Первоначала, и то в ней лишь один круг.

— Какой?

— Круг жизни и смерти. Сьент, получив Мариэт, за один шаг стал мастером круга и единственным иерархом сферы Первоначала. Теперь он — Верховный Гончар Востока. А вот у наших жрецов-элементалов для того, чтобы стать только мастером одного круга, нужно раскрыть пять дарэйли.

— И убить их пятерых братьев, — тихо сказал я.

— И их матерей, — потемнел лицом и без того смуглый Ринхорт. — На совести иерарха сферы обычно девять дарэйли. Но есть такие жрецы, кто создает сразу универсала, как Пронтор. Я и Ллуф — универсалы.

— Так сколько же их у Верховного?!

Дарэйли металла поворошил костерок, на котором кипятилась в котелке вода, сдобренная заранее припасенными травами — противоядием от испарений мха.

— С приходом Сьента стало все по-другому. Это требование он ловко обошел, воссоздав потерянную сферу. Никто не мог предъявить претензий: формально он с одним-единственным дарэйли стал и мастером нового круга, и одновременно иерархом сферы. А до этого Сьент, не призвав в Подлунный мир ни одной эйнеры, то есть, не убив ни одной человеческой женщины, приобрел семерых дарэйли.

— Каким образом?

— Вернул их из числа Потерянных. И представь, какая странная прихоть судьбы: они оказались из всех существующих сейчас сфер, причем, все — универсалы. Такое ощущение, что он долго выбирал, искал лучшее. Придраться никто не мог, хотя шуму было много: признавать Сьента Гончаром или нет. Но вернуть Потерянных — это даже больше, чем создать еще одного дарэйли в известном уже Гончарном круге. Жрецы злословили, что и Мариэт он вернул, а не создал. Если так, то руки Сьента чисты, как у древних Гончаров-основателей, на них нет нашей крови.

Я помрачнел: откуда-то пришла уверенность, что в таком случае я не смогу победить его.

— А сколько всего Гончаров?

— Они и сами не знают. Среди горцев — много, но самые низшие, первого ранга. В обители Золотых гор их около сотни, в основном, уже высшие. Еще в Подлунье есть стихийные одиночки, которые не входят в Сферикалы, потому иерархам и понадобилась сеть обителей в империи, чтобы собрать всех.

— Собрать силу дарэйли? — уточнил я.

— Да, — сказал Ринхорт, снимая котелок с огня. — Я слышал, Врата уже лет тридцать наращивают активность. Гончары считают, что Линнерилл готовит прорыв. И, если твое бегство могло быть случайным, то возвращение домой — часть их плана.

Я хотел было возразить, но замолчал, сраженный одной мыслью: Ионт призвал эйнеру в тело моей матери в подземельях дворца, — в месте, где так сильна Тьма, где находятся недоступные жрецам Врата в Лунный мир. Там же он принес в жертву моего брата и начал мою инициацию.

А в первые походы он отправился как раз в пятитысячном, тридцать лет назад. Тогда еще безвестный королишка за какой-то год превратил крохотную Ардонию в военную машину и двинулся на соседнее государство с горсткой войск, и поставил на колени. Он не знал с тех пор ни одного поражения.

Кому на самом деле поклонялся Ионт в молодости, когда еще не был Гончаром? Или даже до своих последних дней?

— Ринхорт, а в Ардонии есть вход в Линнерилл?

— Есть. На западных склонах Золотых гор. Это место как раз на территории бывшего королевства. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что Ионт рассказывал нам с братом древние легенды ардонских горцев о лунном дьяволе, князе Тьмы. Этот темный бог даровал своим самым верным последователям неутомимость в любви, неуязвимость тела, непобедимость в боях и, главное, абсолютную власть.

— И в обмен на что выдавался этот примитивный набор для дикарей, помнишь?

— Так, все на то же, — рассмеялся я. — На кровь первенца. Точнее, на воплощение князя Тьмы в первенце, зачатом от земной женщины.

— А цель дьявола, конечно, неизменна, — подхватил рыцарь, — присоединить к царству Тьмы еще одну провинцию со всеми душами несчастного мира — оптом, чего там мелочиться.

— Ну, да. Так вот, из всего перечисленного набора Ионт не обладал только неуязвимостью тела, как выяснилось в момент его смерти.

— А знаешь, Райтэ, это может оказаться правдой.

Ринхорт надолго задумался и так многозначительно на меня поглядывал, что я пожалел об откровенности и возмутился:

— Эй, не думаешь же ты, что у него получилось?

Честный рыцарь с железным сердцем пожал плечами:

— Думаю, что…

— Никакое я не воплощение! — заорал я, вскочив и хватаясь за меч. — Я — это я сам!

— Да сядь ты. Тьфу, недоразумение сплошное. Ну какой из тебя дьявол? Даже на демона не тянешь, — Ринхорт придирчиво оглядел меня с ног до головы. — Я подумал, что Гончары узнали о поклонении Ионта кровавому божку, потому и не допустили, чтобы у Завоевателя родились обычные дети, в которых мог бы воплотиться "лунный дьявол". Жрецы даже его бастардов уничтожали. Теперь их жестокость хотя бы понятна. А потом они перетянули императора в Сферикал, чтоб уж наверняка сорвать воплощение бога Линнерилла, а заодно получить от Завоевателя раба с какими-то особыми свойствами. Гончары всегда гонятся за двумя зайцами, а ловят трех.

Внезапно он резко поднял голову, всматриваясь в вечереющее небо над верхушками деревьев, выругался:

— Gr'rakhr! Легки на помине! — метнувшись к столбу, перерезал поводья мелькнувшим в руке кинжалом. — На коня, принц! В лес!

Не рассуждая, я вскочил в седло и оглянулся лишь тогда, когда ветки уже хлестали по лицу.

Над верхушками мелькнула тень, слишком большая даже для орла.

— Ложись! — свистящим шепотом приказал рыцарь.

Интересно, как? На полном скаку?

Но вопросы задавать бессмысленно, и, рискуя сломать шею, я натянул поводья, подняв коня на дыбы, и кубарем скатился в толстый слой мха. Перепуганный конь помчался дальше, разорвав тишину возмущенным ржаньем. С неба ему ответил яростный клекот.

Мох перед глазами зашевелился. Он пополз! Влажные пласты мгновенно закрыли предплечья, взобрались на ноги. Я чувствовал, как погружаюсь, словно в трясину. Он резкого запаха, ударившего в нос, закружилась голова.

"Да он же меня сожрет, этот мох!" — понял я, когда оголенную кожу рук начало жечь, как кислотой.

Я оглянулся, привстав. Мох недовольно чавкнул.

Ринхорт сидел неподалеку, шагах в пяти, прислонившись спиной к стволу и запрокинув голову к небу.

В просвете над верхушками снова мелькнула крылатая тень, и, резко вскинув руку, рыцарь метнул меч. Раздался крик боли, треск веток от падающего тела. Ринхорт перехватил вернувшийся к нему меч, с которого веером падали красные капли, побежал к месту падения врага.

— Поднимайся, Райтэ, пока тебя не съели!

То ложись, то вставай, — проворчал я, выдирая из мха покрасневшие и нестерпимо зудевшие конечности. Кожа порыжела и покрылась язвами.

"Как в Линнерилле!" — мелькнуло воспоминание, заставившее содрогнуться: перед глазами вспыхнули световые змеи, из клубка которых я когда-то отчаянно вырывался, оставляя клочки кожи. М-да. Может, потеря памяти о том мире — несказанное благо?

— Разведчик. Других пока не видно, — сказал Ринхорт, когда я подошел к распростертому на земле окровавленному телу с человеческими очертаниями, рваными пестрыми крыльями и орлиной головой с мощным клювом. Крылья торчали под неестественным углом, и по ним уже карабкался хищный мох.

Опустившись на колени и положив ладонь на когтистую руку умирающего, я прошептал слово освобождения. Но ничего не почувствовал, никакого огненного эха, ни содрогания. Заклинание не действовало, как не работало оно, когда я пытался освободить друзей Ринхорта по несчастью — Луффа и Сингил.

Я покачал головой и отошел. Существо застонало, открыло затянутые пленкой круглые глаза. Рыцарь, поняв, что у меня ничего не получилось, вздохнул и приставил меч к горлу поверженного.

— Ты один, дарэйли Орлин, или нам еще гостей ждать?

— Один. Рад тебя видеть, Ринхорт, — с трудом ответил клокочущий голос.

— Я тоже несказанно рад, особенно, обстоятельствам нашей встречи, — мрачно ответил рыцарь. — Где твой жрец?

— Еще далеко… в обход Плеши идет.

Взгляд янтарных птичьих глаз потускнел, а через миг изломанное тело скрутила судорога, и оно изменилось: просели и растаяли ржавым облаком крылья, исчез клюв, укоротились изогнутые когти на руках, удлиннились ноги. Это уже было обычное тело сероволосого молодого мужчины, облаченное в пестрые латы, а правильные, чуть резковатые черты красивого лица несколько портил крупный нос с горбинкой. Его преображение остановило кровотечение, но рана в боку была глубокой.

— Давай его перетащим, — предложил я.

— Как скажешь, будущий княжич.

К моему удивлению, наши кони уже вернулись на аппетитную полянку и спокойно щипали бледную, зато не ядовитую травку. Ринхорт крепко привязал пленного к столбу остатками поводьев.

— Почему ты решил пощадить врага, Райтэ? — спросил он. — Гончары его тут быстро найдут, а молчать о нас он не будет. Мох от него и пера бы не оставил.

— Слишком жирно — кормить ту рыжую мохнатую мерзость человечиной.

— Ну, не совсем человечиной. Дарэйли.

— А это вообще королевская роскошь! — отрезал я, сам не понимая причин своего нелогичного решения, но мой наставник выглядел очень довольным. — А чему ты радуешься? Говорил, что следов нет, а нас вычислили на раз.

— Эта поляна — единственное опасное место на десятки верст.

— А говорил, единственное безопасное.

— Ошибался, — пожал плечами рыцарь.

Пленник снова очнулся: немигающие круглые глаза открылись, вперились в меня. И вдруг он улыбнулся.

— Не беспокойся, принц. Меня отправили сюда на всякий случай проверить стоянку. След потерян, и жрецы не знают направления поиска. До заката меня не хватятся.

Ринхорт, глянув на вечереющее небо, нахмурился, вытащил жреческий знак Пронтора с двумя мерцающими камнями.

— А что с Ллуфом? Разве он не показал вам направление?

— Давно не слышал о нем. Выбросил бы ты эту штуку, друг. Ты сильно рискуешь не только своей свободой. — Немигающие глаза Орлина повернулись ко мне, вспыхнув янтарным огнем. — Освободи меня, принц, как Ринхорта освободил.

— Пробовал уже. Не получилось, — я не мог смотреть в его глаза, видеть, как гаснет надежда, подергивается серой тоскливой пленкой. — Хозяина Ринхорта я сначала убил, а твой еще жив.

Орлин резко отвернулся. Вздохнул:

— Спасибо за попытку… Вам надо уходить. Если я не вернусь на закате, мой жрец отправит сюда Шойну. Ей не страшен яд лунных мхов.

Продвигаться ночью по рыхлому мху еще труднее. Лес, сменившийся хвойным сухостоем, выглядел в лунном свете кладбищем скелетов. Рыжие иглы еще кое-где оставались на голых черных ветвях, особенно, ближе к земле, где их меньше трепал ветер. На юге угадывался просвет, но мы предпочли укрытие деревьев.

— Действительно, проклятое место, — я поневоле заговорил шепотом.

— Его много раз пытались поднять дарэйли растений, но вот все, чего они добились, — Ринхорт показал на изможденное молодое деревце с короткими и мягкими, как младенческий пушок, бледно-рыжими иголками. — Когда ты рассказывал о мертвом дневном Линнерилле, то я понял, что уже видел что-то подобное в нашем мире. Вон там, южнее. Там еще хуже: ровная, как блин, спекшаяся земля размером с добрый город, с Нертаиль. А ведь пять тысяч лет прошло с тех пор, как маги тут порезвились.

Он свернул на запад, прокладывая путь по кромке мертвого леса, пока тот не превратился в старое обугленное пожарище, а потом — в пепельную пустыню.

Ринхорт, предупредив, что дышать тут надо через раз, укутался плащом так, что только глаза поблескивали, я соорудил защиту из куртки, но это помогло мало. Пыль облачками поднималась из-под копыт, забивала ноздри и глаза, скрипела на зубах. Кони то и дело раздраженно фыркали, мы кашляли и погоняли измученных животных.

— Неужели за столько веков ветер не развеял эту дрянь? — не выдержал я.

— Не разговаривать! — прикрикнул спутник. — И не дышать!

Я заткнулся и дышал через раз. Совсем сдохнуть не получилось.

К полуночи мы добрались до развалин крепости. Ее стены, зиявшие дырами, обуглились, полуразрушенный донжон торчал, как гнилой зуб.

За стенами пыли почти не было, и воздух заметно посвежел, словно мы попали под невидимый купол.

— Это был замок магов, — пояснил Ринхорт, спешиваясь и ведя коня под узцы по хрустевшим, ломавшимся под копытами, как сухие кости, камням. — С тех времен остался, и Гончары за ним присматривают, но постоянной охраны нет. Не от кого, люди здесь не бывают. Там внутри есть колодец с чистой водой — дарэйли пробили скважину и поставили фильтры. А насчет ветра… Над Плешью жрецы специально создали погодную аномалию, чтобы ни ветром, ни дождем заразу не разносило. Люди и животные от нее быстро мрут. Нам с тобой не так страшно, мы же "дары духов".

Я, спрыгнув наземь, погладил шею дрожавшего вороного.

— Сколько им осталось?

— Через трое суток околеют, им уже ничем не помочь. Поздно жалеть о птичках, Райтегор Энеарелли, — тонкие губы скривила жесткая усмешка. — Это будет не первая и не последняя жертва на твоем пути. Разве Завоеватель не учил тебя, что нет победы без жертв?

— Он учил разумно жертвовать. Ни больше, ни меньше, — сухо ответил я. — Мы могли выбрать менее опасный путь и сберечь лошадей.

— Не могли. Плешь идет полосой, обходить долго. Мы сэкономили недели две, во-первых. Сбили жрецов со следа, во-вторых.

— Надолго ли? Найдут связанного Орлина и поймут, куда мы двинули.

— Нас тут уже не будет. А в-третьих, ты должен был увидеть это место.

— Зачем?

— А самому подумать? — сверкнули черные глаза отраженным светом луны. — Оставим детские сказки горцев в стороне, я в это не верю. Но ты пришел из Линнерилла. Причем, без памяти, но с любовью к чужому миру, спасшему и приютившему тебя. Кто-то, и я догадываюсь, кто, не хотел, чтобы ты помнил лишнее. И лишним стало почти все! Это тоже приводит к нехорошим мыслям. Так хотя бы узнай, какую долгую память линнери оставили о себе здесь. Следы их схватки с архетами Эстаарха не зарастают.

Он был прав, как всегда.

— Ты боишься, что я — их лазутчик? Это не так, клянусь. Я не служу Линнериллу.

— Поосторожней с клятвами, — пробурчал Ринхорт, но успокоился. — Я ничего не знаю о тебе, Райтэ. Что мне думать? Чего бояться? Но ты дал мне свободу, и я буду помогать тебе до тех пор, пока мой долг перед тобой не пересечется с высшим долгом перед моим миром.

— А ты уверен, дарэйли, что твой мир — этот? — вдруг сорвался вопрос.

Черный рыцарь постоял, ошеломленно моргая, закрыл рот и направился к донжону. Я поплелся следом, сам себя пытая: откуда взялись в моем разуме такие странные вопросы? Что я имел в виду, когда спрашивал? Но разум молчал. Только голова разболелась.

Поднятый прежде на высоту человеческого роста вход в донжон был разрушен, книзу до земли шла широкая, расчищенная от обломков трещина. Внутри круглой башни было чисто, но перекрытий не сохранилось, и над головой мерцали звезды. На земле у стены лежала наготове чуть припорошенная черной пылью груда факелов и вязанки дров, в центре виднелся очаг, лежал перевернутый вверх дном котел. Ринхорт, повозившись, поджег пару просмоленных факелов.

Колодец был спрятан в подземелье, куда вела широкая, почти новая лестница, по которой свободно прошли кони. Свод, уцелевший от давнего огневого шторма, подновлялся — видны были заплаты свежей кладки, и обвала можно было не бояться.

Ринхорт сдвинул плиту, закрывавшую каменные колодезные венцы. Вода была свежей, словно проточной, чуть солоноватой на вкус и нестерпимо холодной. Омывшись и напоив расседланных коней, мы наскоро перекусили остатками завтрака — завернутой в листья зайчатиной.

Смутное чувство не давало мне покоя. Не тревоги, разлитой в воздухе над Плешью, к ней я уже привык. Иное.

— Здесь кто-то есть, Ринхорт, — прошептал я, осознав, что чувствую чье-то присутствие, как касание невидимых пальцев.

Он прислушался.

— Нет. Жрецы давно бы напали. Привидений не водится. Может, Орлин уже восстановился и нагнал?

Вытащив меч, он поднялся по лестнице, но вскоре вернулся.

— Пока спокойно, Райтэ, погони не слышно.

— Это внизу, еще глубже.

Он сплюнул:

— Тьфу, так бы сразу и сказал. Это я и хотел тебе показать, когда отдохнешь. Помнишь, я говорил, что смерть — не самое худшее, что с нами случается в этом мире? Идем.

По узкой винтовой лестнице мы спустились на площадку нижнего яруса. Из крохотной клетушки вело три темных хода, когда-то запертых железными дверями: их ржавые обломки давно осыпались. Ринхорт свернул направо.

Извилистый, все время понижавшийся ход привел нас к новенькой двери, окованной железом без следов ржавчины и запертой двумя стальными, толщиной с руку, засовами. Дарэйли железа не стал возиться с замками на засовах, а попросту расплавил петли, аккуратно опустил тяжеленные болванки.

— Тут одно из хранилищ Потерянных. Они не опасны, Райтэ, — предупредил он и распахнул дверь.

Не знаю, каким чудом я не заорал и удержался от бегства: сердце застучало, как бешеное. Наверное, потому не заорал, что уже видел подобное. Давно, в Лабиринте Нертаиля. И устал там орать и бежать.

Факел высветил десятка два неподвижных фигур, скованных цепями, стоявших и лежавших, как в переполненном корабельном трюме, везущем невольников. Не все из них были человеческими. В отличие от тех, кто встречался мне в Лабиринте, глаза этих окаменевших статуй были закрыты.

— Они мертвы? — я не мог оторвать взгляд от тонкого, полускрытого ниспадавшими черными волосами профиля девушки, сидевшей у стены, подобрав ноги.

— Нет, их усыпили. А у тебя хорошая выдержка, — одобрительно шепнул Ринхорт.

— В Лабиринте я видел таких же, но, если бы я знал, что они живые… я сразу сошел бы там с ума.

— Я сам чуть не сошел, когда впервые увидел это, — голос железного рыцаря подозрительно дрогнул. — Мы можем жить очень долго, Райтэ. А люди — нет, даже жрецы. Когда умирает Гончар, все его рабы цепенеют, если он не успел или не смог передать их перед смертью другому жрецу. И они становится Потерянными.

В свете факела казалось, что спящие чуть шевелятся и дышат, ресницы дрожат, глаза вот-вот откроются.

Ринхорт рассказывал тихо, покусывая губы, еле сдерживая ярость:

— Когда Гончары находят такого дарэйли, то снимают смертное заклятие только в том случае, если знают его сущность и способны превратить в раба, но их знания стали слишком узкими. Тех, чья сущность неизвестна — усыпляют, чтобы дарэйли не сошел с ума, и чтобы сохранить его на будущее — вдруг заново откроют его круг и поймают потерянную душу, а "сосуд" уже готов.

— А те, кто не усыплен — сумасшедшие?

— Почти всегда. Таких уничтожают.

— Но ведь могут пройти годы, прежде чем их найдут.

— Могут пройти даже века. И у них даже может сохраниться разум, поэтому Гончары стараются не убивать их сразу, а проверить. И после открытия каждого нового круга идут с ревизией в хранилища: вдруг кого-то из Потерянных можно вернуть и использовать?

— Хозяева рачительны и гуманны! — прошептал я. — Великий Эйне, как они гуманны!

Факел в кулаке Ринхорта хрустнул, обломки посыпались на плиты. Он раздавил их сапогом.

— Ты даже не представляешь, сколько таких хранилищ в мире, принц. Это только найденных дарэйли. А сколько их за тысячелетия спрятано в склепах, лежит по миру нетленными трупами? Далеко не все Гончары перед смертью оставляли дары своим братьям. Ты понял, Райтегор Энеарелли, где скрыта твоя армия?

По рези в глазах я почувствовал, что они зажглись. Хранилище залил багровый свет. Руки вскинулись, слова заклинания вырвались из горла:

— Dhara Einne el'lenear, vuar'ra Aardenner!

Когда эхо, раскатившееся по подземелью, умолкло, тишина стала невыносимой.

Мы ждали долго, и я с возраставшим отчаяньем шептал заклинания, всплывавшие из глубин памяти, пока не захотелось самому упасть тут и уснуть навеки.

— Я был прав, тебя обучали лунные маги, — сказал мой мрачный спутник. — Никогда не слышал таких формул, и многие слова языка высших мне незнакомы.

— Как видишь, я был никудышным учеником.

Почему я решил, что способен освободить всех? Откуда такая самоуверенность? Освобождение Ринхорта было счастливой случайностью. Там, на кладбище, рядом со мной еще молился святой Кейен. Может, это его молитвы сняли оковы рабства с железного дарэйли, или наши совместные, нечаянно переплетенные усилия?

Подавленные неудачей, мы покинули безмолвные руины задолго до рассвета.

* * *

На рассвете вековую тишину разрушенной крепости потревожил звон металла.

Темноволосая девушка, чьим профилем любовался принц Райтегор, пошевелилась, открыла глаза. В непроницаемой тьме подземелья невозможно было что-либо увидеть, но чувствовалась теснота и чье-то присутствие. Очень многих существ. Таких, как она.

— Der'ri'ae? — шевельнулись молчавшие тысячелетиями губы девушки.

Кто-то застонал, и во мраке засветились чьи-то глаза. Через миг ярко вспыхнул свет, исходивший от рук молодого мужчины в дальнем углу. Кто-то вскрикнул, и тишина взорвалась криками, рычанием, звоном цепей.

Очнулись все. Их разум не успел проясниться, осознать происходящее. Они не успели увидеть ничего, кроме цепей, запертой двери и полыхающих ужасом и яростью глаз друг друга, а смертоносные когти и ядовитые или огнедышащие пасти гаргулий и мантихор, драконов и саламандр находились слишком близко. Они даже не успели понять, что свободны.

Через несколько минут тишина вернулась.

Ничьи глаза уже не светились: в каземате не осталось живых, а кровь, перемешанная с фрагментами разорванных тел, поднялась по колено и выплескивалась в проломы. Удушливая вонь от горевшей плоти и крови, смешанная с дымом от расплавленной двери клубами вырывалась из подземелья.

Этот столб был виден издалека.

Орлин, сделав круг над крепостью, поспешил к группе всадников, мчавшихся от леса к руинам.

— Там! Я чувствую смерть! — крикнул он, пролетев над самыми головами всадников.

— Видим! — огрызнулась девушка с прической из сотни косичек, перевязанных кожаной лентой, чтобы не хлестали по спине.

Скакавший впереди светловолосый всадник, перебросившись парой фраз с следовавшим за ним лысым жрецом, вскинул руки, призывая крылатого дарэйли. Орлин, сделав разворот, выхватил его из седла и понес к крепости.

Потому Верховный первым увидел следы свежего побоища, и никто, кроме Орлина, не видел, как рвало Сьента.

Когда через два часа основная группа вошла в подземелье, Верховный уже обрел нормальный цвет лица, но отказался спуститься вниз еще раз, и всем дарэйли запретил, направив их на осмотр наземных частей крепости.

Спустились только иерархи и задержались там ровно настолько, чтобы стихли желудочные спазмы. Даже они, давно привыкшие ко всему, не выдержали. Их рабы с изумлением наблюдали за желто-зелеными лицами хозяев, когда те, держась за стены, выползли из донжона. Висевший в неподвижном воздухе смрад и острый запах свежей крови помог дарэйли дорисовать картину.

— Как это понимать? — отдышавшись, спросил иерарх Авьел. — Он их растерзал?

Сьент взглянул на небо, проследив за полетом гигантского орла. Заметил, что тот перестал нарезать круги и взял четкое направление на запад.

— Вряд ли принц их убивал, — отрицательно качнулась голова Сьента. — Следы говорят о том, что он ушел еще до рассвета, а побоище произошло совсем недавно. Орлин в ту минуту кружил над руинами и не видел, чтобы кто-то входил или выходил.

— Может, убийца притаился и еще тут? — робко предположил один из жрецов-неофитов.

Напряженно слушавшие дарэйли, уже осмотревшие все камни снаружи, переглянулись с усмешками: кто может от них спрятаться под самым носом?

— Принц не убивал… лично, — тихо сказал Сьент, и смешки вокруг сразу оборвались под внимательным взглядом его пронзительных голубых глаз. — Но, несомненно, он причастен к гибели Потерянных. Я уже не верю в совпадения там, где появляется это существо. Он мог, например, приказать им убить друг друга и назначил час с таким расчетом, чтобы это произошло на наших глазах.

— Но зачем это ему? Смерть беспомощных Потерянных бессмысленна! — удивился тот же ученик, и Сьент постарался запомнить его невыразительное серое лицо. Ему понравилась пытливость юного ума.

Верховный и сам не верил в свое предположение, но он видел воодушевление и надежду, горевшую в глазах рабов со дня возвращения Ардонского львенка. Он видел их счастье, когда они узнали, что Ринхорт тоже освобожден. Эту надежду необходимо было убить, а немой восторг превратить в ненависть.

— Зачем? — переспросил он. — Затем, что он не смог снять с них узы из небесного металла, разбудить Потерянных и увести с собой. Затем, чтобы не оставить нам в живых никого из тех, кого мы могли бы призвать для защиты нашего мира. Это озеро горящей крови — послание нам. Он не пощадит никого: ни Гончаров, ни дарэйли. Он вернулся из Линнерилла, не забывайте этого ни на миг! И на будущее, братья в Сущем… — он обвел глазами лица жрецов. — Нельзя оставлять такие хранилища без присмотра.

— Да где же охрану взять? — воскликнул лысый жрец. — Нас и так слишком мало, сил не хватает даже на самое необходимое!

— Нанять людей хотя бы. По отделению, или звену наемников — на каждый объект. Сферикал богат, денег на жалованье не жалеть.

— И что смогут их жалкие мечи против Ринхорта?

— Ничего. Но их мечи будут под наблюдением других дарэйли и, если он нападет на людей, мы сможем узнать и придти вовремя. А теперь, братья, осмотрите с вашими рабами подземелье, и с особым тщанием — место происшествия. Меня интересуют фрагменты тел, каждый уцелевший волос, каждый клык. И предположения, каким сущностям прошлого они могли принадлежать. Доклад с описью жду к вечеру.

Оставив группу дознавателей, Верховный продолжил погоню, а вечером расследование было закончено, и крепость снова стояла пустой и безмолвной.

Глава 5

Ринхорт, не слушая моих возражений, оставил наших обреченных коней в рыжем мху. От понимания, что этим мы избавляемся от следов, легче не стало.

Мы остановились в перелеске у ближайшего тракта. Огибая пораженный лес, дорога соединяла два крупных селения двух графств, и оказалась вполне оживленной. На подводы селян, запряженные волами, Ринхорт не обращал внимания. Но, когда в пределах видимости появилась кавалькада из пяти рыцарей со свитой, железный дарэйли, наблюдавший из-за кустов, нацелил палец в перчатке на лощеного вороного под одним из всадников, потом на второго, и поманил, как собак.

Кони, вытянув морды, послушно свернули с тракта. Оба рыцаря натянули поводья, пытаясь остановить скакунов. Те взвились, опрокидывая всадников и, уже ничем не сдерживаемые, помчались к лесу. Раздались крики, звуки рожка, оруженосцы кинулись поднимать упавших.

Вороные (любимая масть черного рыцаря, как я убедился) пронеслись далеко в стороне от нас, миновали подлесок и углубились в ядовитую чащу. К моему удивлению, рыцари не стали их преследовать и, убедившись, что на зов рожка четвероногие предатели не реагируют, поторопились убраться. Оруженосцы уступили пострадавшим своих лошадей и бежали рядом, держась за стремя.

— Вот что значит страх людей перед Гнилой Плешью, — удовлетворенно сказал Ринхорт.

— Но ведь коней они могли поймать.

— Не догнали бы. А мне не хотелось более активных действий во избежание слухов, которые непременно достигнут ушей Гончаров.

— А слух о странном поведении животных не настигнет?

— Вряд ли жрецы обратят на это внимание: с тракта иногда сходят и люди, и кони. Жертвы слышат "лунный зов". Надо же мху чем-то питаться, вот он и манит добычу, но обычно это случается в полнолуние. Тогда тут никто не ходит.

— А ты как приманил?

— А самому подумать?

Услышав фырканье и металлическое побрякивание позади, я оглянулся: кони, так же странно вытянув морды, приближались к нам.

— Ты их тянешь за железную узду! — догадался я.

Рыцарь кивнул, улыбаясь:

— И еще они всегда подкованы. Конокрадство — моя маленькая страсть.

Я оценил роскошную сбрую, седла и попоны. Шелковый синий плащ, свернутый и перекинутый через седло, был расшит гербами графства Лишер, бывшего вассала Ионта. Седого графа я хорошо помнил, как и все, что касалось моего детства, но ограбленный рыцарь был, скорее, его сыном.

— А большая страсть у тебя есть? — прищурился я на железного дарэйли.

— Пока только мечта. Светлая мечта темного демона о большой и чистой любви, — подмигнул он, расхохотавшись над моей брезгливой физиономией.

* * *

Происшествие на тракте близ Гнилой Плеши взбудоражило оба графства и едва не убило старого графа Лишера, получившего известие, что его единственный сын найден изрубленным на куски, как и его друг, баронет соседнего графства, и вся их свита. В конюшни вернулись потерявшие всадников кони, но далеко не все. Часть была зарублена, часть досталась рыжему лесу.

С кем бились далеко не последние воины в округе, осталось неизвестным, но погибшие оказали яростное сопротивление: их руки сжимали окровавленное оружие. Ни одного следа не вело в сторону от тракта, только несколько конских, исчезнувших в "лунных мхах". Значит, напавшие даже не ранены.

Впрочем… Там, где действует дарэйли металла, например, совсем не обязательно приближаться к жертве. Достаточно управлять оружием на расстоянии, и меч "сам" зарубит своего хозяина. Сколько таких загадочных убийств и самоубийств, организованных стихийными Гончарами, приходилось расследовать Сферикалу и разыскивать виновных, чтобы отвести от себя людской гнев.

Верховный не мог пропустить этот чудовищный след, несомненно указывавший на причастность Райтегора к происшествию.

— И ради чего столько трупов? — размышлял Сьент, расхаживая по пыльной дороге, пока дарэйли осматривали место новой трагедии. — Всего лишь для того, чтобы сменить двух коней после Гнилой Плеши! Я не ошибся, у тебя чудовищная сущность, принц Райтегор. Но какая, провались ты в Лабиринт?!

Допрос мертвых с помощью Мариэт не прояснил картины, лишь подтвердил догадки. Сначала на тракте взбесились два жеребца, а чуть погодя и люди, начавшие ни с того, ни с сего друг друга убивать. Бессмысленная бойня, если кони уже были угнаны. Но Сьент чувствовал: в этих жертвах должен быть какой-то смысл, должен. Ничто в мире Сущего не происходит без причины, явной или тайной.

* * *

С Гнилой Плеши усилилось ощущение взгляда в спину. Это чувство мучило меня и раньше, с Нертаиля. Не удивительно, когда тебя преследуют могущественные Гончары, чьи рабы могут прикинуться облачком над головой.

Ринхорт только поржал над моей мнительностью:

— Расслабься, Райтэ. Нет никого за нами, я бы заметил.

— Как?

— Да хотя бы по лошадиной сбруе или конфигурации пряжек на одежде.

— А если какой-нибудь воздушник за облачком спрятался? — не успокаивалась моя паранойя.

— Это сложнее заметить, — кивнул железный рыцарь. — Но, если уж мы окажемся в пределах досягаемости Гончаров, они атакуют сразу, даже не сомневайся.

Успокоил, называется.

Мы по-прежнему избегали человеческих селений и дорог, и путь через чащобы плохо сказывался на скорости. Продвигались медленно. К тому же, мой добровольный наставник не забывал изводить меня тренировками, и с каждым разом у меня получалось лучше отражать его натиски. Но вспышка, расплавившая его меч однажды, больше не повторялась.

— Надо искупаться, — сказал Ринхорт после учебной схватки, в очередной раз доведя меня до кровавого пота и огненных слез, и, сняв с пояса ножны с мечом и перевязь с кинжалами, положил их на траву и направился к реке. В доспехе.

— А ты не заржавеешь? — я припустил заботливости в голос, глядя, как рыцарь в боевом облачении заходит в реку по пояс. По волнам распустилась павлиньим хвостом ткань черного плаща, вышитого затейливым узором.

Ринхорт опустил забрало шлема, глухо процедил:

— Нет.

— А не утонешь? — поинтересовался я еще заботливее.

Пробормотав нечто невразумительное, он нырнул с головой. Исчез даже кончик фиолетово-черного плюмажа.

— Ринхорт, ты что?! — не на шутку испугался я, кидаясь следом, на бегу скидывая башмаки.

Саженях в трех вынырнула голова утопленника… уже без шлема, появились смуглые мускулистые плечи и руки пловца, сильными гребками рассекавшего воду. Он крикнул, отфыркиваясь:

— Не лезь в воду, Райтэ! Тут глубоко.

— А где твои латы и одежда? Русалкам подарил?

— Угу. В обмен на поцелуй.

— Всего-то? Продешевил.

— Я в накладе не остался, — дарэйли подплыл ближе и медленно начал выходить.

Зрелище было жутковатое — смуглая кожа Ринхорта словно бы кипела, покрываясь черной чешуей и наростами. Чешуя тут же разглаживалась, складываясь в узорные латы, сиявшие в лучах солнца радужными отблесками металла, наросты наливались стальным блеском, вытягиваясь в наплечия и налокотники. Из-за ушей на лицо выдвинулись пластины и сомкнулись, образуя шлем с закрытым забралом. Сквозь щель весело блестели черные глаза. И, ставя победную точку в преображении, над шлемом взвился совершенно сухой фиолетовый плюмаж.

На берег ступил рыцарь в полном латном облачении, в сапогах с наколенниками, с плащом за плечами. Он поднял руки в боевых перчатках, снял шлем и подмигнул:

— Считай, что доспехи — моя чешуя. Так оно, собственно, и есть. С той разницей, что я могу эту чешую втянуть в себя, как кошка когти.

Сложив руки на груди (чтобы не броситься с кулаками на наглого дарэйли), я процедил:

— У тебя плохие шутки, Ринхорт. Я же за тебя испугался! Нельзя было предупредить?

— Нет. Видишь ли, будущий княжич, нас с тобой двое, а против нас — все жрецы Эйне и их дарэйли. Сущности слишком многообразны, рассказать обо всех невозможно, а ты должен быть готовым к любой неожиданности. Ты должен до мозга костей понимать, что дарэйли — не люди, и нельзя ожидать от них того же, что от людей. Даже если твой враг уйдет под воду в камне или железе, то он сможет убить тебя и под водой. Мы можем очень долго не дышать. И ты можешь.

Мне стало совсем тоскливо:

— Ничего я не могу. Только красные свечки в глазах зажигать.

Это обстоятельство повергало в отчаянье и ученика, и учителя: после первой тренировки никаких проблесков дара дарэйли у меня не наблюдалось.

— Не все сразу, Райтегор, — рыцарь поднял перевязь и пристегнул меч. — Твоя инициация пошла неправильно, в Линнерилле вряд ли кто мог тебе помочь в этом, и слава Эйне, иначе ты мог и не остаться свободным. Кто их знает, этих линнери. И самому раскрывать свою сущность тебе придется еще долго. Обычно нас раскрывают жрецы — быстро и очень жестоко. Я даже рассказывать не могу тебе, как. Не в состоянии. Скажу только, что нет таких пыток, каким не подвергают темных дарэйли.

— Зачем?

— Считается, что они нас закаляют. Темный — это ненависть. А ненависть — это разрушение. Но оно не бывает односторонним, разрушаемся и мы. Топор тупится, когда разрубает дерево. Гончары придают дополнительные свойства нашим телам, в зависимости от задачи.

— Опять противоречие. Если магии у них нет, как они могут творить такое?

— Это алхимия, древние амулеты, доставшиеся им от магов, и молитвы богу Сущему. И еще они управляют нашей силой, паразитируя на ней. Сама идея служения Сущему испоганена, и это еще один итог древней войны.

— Император считал, что Подлунный мир тогда проиграл.

— Правильно считал! Ему ли не знать, что такое действительная победа? — фыркнул рыцарь. — Здесь, в Подлунье, шла магическая война этих тварей друг с другом: Эстаарха и Линнерилла. Люди так, под руку попали, нечаянно уцелели и до сих пор радуются победе. Победе! — зло процедил он. — Это было их поражение!

Вот и Ионт, рассказывая нам с братом о той битве, неизменно приходил в священную ярость.

— Но Подлунье же уцелело, — вяло возразил я.

— Уцелело, — Ринхорт сплюнул сквозь зубы. — Так же может радоваться полный калека — без рук, без ног, слепой и глухой — тому, что остался цел. Маги дерзнули создать двукрылого дарэйли. А высшие пришли и наказали.

Я слышал от матери другую историю: в начале времен в наш мир, тогда бывший голой безлюдной твердью, бежали темный маг Линнерилла с отрядом низших существ вроде хьёрсов и светлая магиня Эстаарха, тоже с бескрылыми слугами.

— Наоборот, — уточнил Ринхорт. — Это были линнери-женщина, не захотевшая стать королевой и жить с навязанным ей консортом, и архет-мужчина, старший сын кесаря, плюнувший на будущую корону ради лунной твари.

— Неважно. Эти двое и обустроили наш мир.

Как прилежный сын своей матери, я повторил ее рассказ слово в слово. Еще до бегства маг и магиня встретились на поединке, долго убивали друг друга, пока не поняли, что не хотят смерти сопернику, потому что влюбились. Они думали, что их брак примирит обе враждующие стороны, идиоты (так императрица и сказала). В результате ненависть вспыхнула еще сильнее: каждый мир считал, что вражье исчадие околдовало их драгоценную королевскую кровь.

От бескрылой свиты беглецов и образовались в Подлунье люди, и некоторые из них оказалась способны к магии. Двое высших и учили первых человеческих магов. Через несколько веков у влюбленных крылатых родился ребенок, как это ни странно для столь разных существ. Это был первый и последний владыка Подлуного мира.

— Бред! — фыркнул Ринхорт. — Кровь линнери и архетов несовместима тек же, как у людей и дарэйли. Любить могут, но детей не будет. И что дальше?

Дальше я почему-то помнил смутно. В голове отложилось, что родители малыша исчезли: то ли ушли, так как уже не могли оставаться среди смертных, то ли умерли, хотя высшие маги живут столетиями. Их сына вырастили люди.

Высшие миры согласились, что единственный крылатый в Подлунье вполне может считаться его владыкой, но поспорили, чей он законный наследник — Линнерилла или Эстаарха, и какому из высших миров должна принадлежать наша земля. Люди Подлунья убили своего крылатого владыку, решив, что уничтожат причину раздора, но оба высших мира начали мстить сообща.

— Звучит круто, даже жаль, что вранье, — скептически хмыкнул Ринхорт, выслушав явно новую для него историю мира. — О двух беглых магах-иномирцах я тоже слышал, но детей у них не могло быть, я тебе уже объяснял. Их наказали за предательство: за то, что посмели передать магию людям. Это была первая война с высшими мирами, а я говорю о последней. Именно в последнюю войну люди лишились магии, и этот мир остался низшим Подлунным, ничтожной пылью, которую можно не замечать, а надоест — смыть каким-нибудь потопом, стихийным бедствием.

— Они смогут, — кивнул я, смутно испытывая ощущение угрозы и могущества магов того мира. Такое мерзенькое эхо паники малолетнего растерянного мальчишки, каким я туда попал.

— Смогут, — согласился мой спутник. — Барьер с нашей стороны держится только на остатках магии того времени, и он истончается. Твое бегство — лучшее тому доказательство.

Настроение совсем испортилось, и дальше мы ехали молча.

Но недолго.

Внезапно перед мордой моего коня вонзилась стрела, глубоко войдя в хвою, засыпавшую лесную тропу.

"Почему Ринхорт не предупредил о засаде? Разве он не почуял? А обещал!" — мелькнула мысль, а в следующий миг я услышал скрип ветки над головой и успел пнуть пятками вороного. Только это и спасло.

Конь шарахнулся в сторону, и нечто огромное, прыгнувшее на меня сверху, задело лишь конский круп. Но как! Несчастный жеребец дико захрапел и начал валиться на бок — я едва успел перекинуть ногу и спрыгнуть, иначе меня бы прижало.

Упав на четвереньки, я оглянулся и не поверил глазам: конь бился в агонии, кровь хлестала из разодранного от позвоночника книзу крупа — задняя нога была почти отделена от тела. А над вороным стояла, собравшись для прыжка, огромная черная зверюга, похожая на пантеру, с гиганскими, желтыми как янтарь, клыками. Самым жутким была беззвучность, с какой двигалась тварь. Дикие звери почти всегда глухо рычат при атаке, запугивая жертву. Эта, казалось, даже не дышала.

Не знаю, каким ветром меня откатило в сторону, когда она прыгнула, но зверюга промахнулась. Когти скребанули совсем рядом. Следующее, что выхватил мой взгляд, потрясло еще сильнее: тварь снова взвилась, но в полете ее сбил меч, брошенный Ринхортом. На землю упало… человеческое тело, а через миг копыто рыцарского коня пробило его живот, как копьем.

Растоптав воющее, орущее тело в кровавую кашу, Ринхорт развернул коня, замахнулся клинком. Я не успел удивиться — зачем еще мечом-то по трупу? — как там, где растекалась кровавая лужа, заклубился черный туман, уплотнился, и раззявилась пасть с янтарными клыками. Но рыцарь уже подлетел. Сверкнул меч, и клыкастая голова покатилась в кусты.

И тут же со всех сторон посыпались стрелы. Но именно посыпались. Наземь. Ни одна из них не коснулась ни меня, ни Ринхорта, ни его коня.

— Что замер, как девица перед сватами? — рявкнул на меня рыцарь. — Руку давай!

Он помог мне сесть позади него, и, приказав держаться крепче, погнал коня, не забывая отводить от нас стрелы.

— Почему ты не предупредил о засаде, Ринхорт?

— Жрецов невозможно почуять, разбойников не нам с тобой бояться, а дарэйли эти для меня слабоваты. А тебе была бы полезна настоящая драка, вдруг твоя сущность приоткроется.

— Полезна?!

Я не успел выплеснуть злость. Тропа в полусотне саженей круто сворачивала, огибая невесть откуда взявшуюся в лесу одинокую скалу, и я всем нутром чуял: там, за поворотом, ждет еще куча неприятностей. Но не настолько же большая!

Сразу за поворотом тропу преграждал полуторасаженный завал из стволов с обрубленными сучьями — не перепрыгнуть. Слева маневру мешала скала, справа — плотной стеной стоял лес, а сзади остались лучники. Продуманная ловушка. И довольно свежая: на обрубленных с бревен сучках блестела смола, источая хвойный запах.

— Вот дерьмо! — процедил Ринхорт, резко натягивая поводья.

Жеребец взвился на дыбы. Пытаясь удержаться, я вцепился в плечи рыцаря. Копыта вороного задели бревна, и они покатились, сбивая с ног. Через миг я лежал на земле, едва сдерживая крик боли: рухнувшее бревно придавило мне ногу. Рядом так же предсмертно, как недавно мой вороной, кричал полураздавленный конь Ринхорта. В воздухе что-то засвистело: откуда-то с неба срывались железные молнии мечей и клиньями вонзались в землю, удерживая катившиеся бревна, и один из них милосердно перерезал глотку жеребца.

Ринхорт, живой и невредимый, отшвырнул ствол со свежеобрубленными сучьями, поднял меня рывком, ставя на ноги. На ноги?! Я не выдержал и заорал. Мне ответило громогласное эхо позади. Оглянувшись на рев, я мигом заткнулся.

Уж насколько велика была обезглавленная черная тварь, но неспешно вышедшее из-за поворота тропы полосатое страшилище превосходило ее раза в полтора. Тигр, которого оно напоминало очертаниями и огненно-черным окрасом, был в сравнении с ним невинным котенком. Ловушка не просто захлопнулась: в наш гроб был вбит огромный клыкастый гвоздь.

В ушах еще звенело от оглушительного рыка, и человеческий голос, раздавшийся сбоку из кустов, показался очень тихим:

— Не дергайся, Ринхорт, иначе мальчишка умрет. Отдай его нам и иди себе с миром.

Рыцарь, посадив меня на бревно, осмотрел мою пострадавшую ногу, не обращая внимания на видимых и невидимых врагов, уверил меня, что перелома нет, и лишь потом этак лениво повернул голову в сторону говорившего:

— Не мешай нам, жрец, иначе первым умрешь ты.

Кусты орешника зашелестели, выпуская худую и высокую фигуру в темно-коричневом плаще с капюшоном. Лица, скрытого в тени, я не мог разглядеть.

— Если ты отдашь принца нам, мы оставим тебе свободу, Ринхорт. На определенных условиях.

— Каких? — поинтересовался рыцарь, и у меня все внутри похолодело. Он решил торговаться? Предатель!

— У тебя не будет хозяина, и ты сохранишь свободу, — соблазнял жрец сбежавшего раба. — Но ты слишком опасен, Ринхорт. Потому оставлять тебя совсем без надзора мы не можем. Ты обязуешься, куда бы ни отправился, сообщать ближайшему слуге Эйне о своем прибытии на подконтрольные ему земли, если таковой жрец будет на этих землях. Кроме того, ты поклянешься не вредить ни служителям Сущего, ни нашему имуществу, ни любому из людей Подлунного мира и их имуществу.

— А вашим дарэйли?

— Я же сказал: ни нам, ни нашему имуществу. И ты дашь клятву в круге, что…

Ринхорт перебил его, расхохотавшись:

— В круге? Ты считаешь меня таким глупцом, чтобы я по своей воле ступил в круг и снова стал имуществом?

Жрец пожал плечами, и его голос стал еще тише и как будто поскучнел:

— Для того, чтобы приструнить сбежавшего раба, совсем не нужен круг. Ты же понимаешь, что твоя якобы свобода — только иллюзия. Мы можем в любой момент вернуть заблудшую овцу в стадо или прирезать.

Пока он говорил, я наблюдал за зверем. Его немигающий взгляд был на диво разумен, изучающ. При слове "имущество" зрачки твари резко сужались, словно от гнева, а желтая радужка вспыхивала.

Ринхорт, втихаря подмигнув мне, сделал вид, что задумался:

— Каким же образом ты сможешь меня вернуть, жрец, если я не хочу возвращаться? Не жалко тебе таких милых и пушистых кисок? Одну ты уже потерял. Со мной тебе не справиться, и ты должен это понимать, если не совсем дурак.

"Киска" фыркнула и демонстративно зевнула во всю внушительную пасть. В такую и теленок войдет целиком, без надкусываний.

— Самым простым, — в голосе слуги Эйне прозвучала усмешка. — Все вы сотворены с помощью нашей человеческой плоти, и ваша живая плоть подвластна иерарху сферы Существ.

— О, так перед нами — сам иерарх? — Ринхорт, не разнимая сложенных на груди рук, повел смоляной бровью.

В воздухе загрохотало, хотя на небе — ни облачка. Между деревьев, срезая ветки, пронесся смерч и замер рыхлой стеной, отсекшей нас от жреца. Теперь стало понятно, почему Ринхорт тянул время: чего только не призвал дарэйли металла из окружавшего нас глухого и безлюдного, казалось бы, леса. Я разглядел и наконечники стрел, и ржавые топоры, и серпы, и мечи, в том числе обломки.

Все это устрашающе копошилось, лязгало, грозя перемолоть Гончара в пыль. Его зверюга ощетинился, прижав уши с кисточками, а из кустов, прикрывавших лучников, раздались испуганные крики. Нетрудно догадаться, что весь отряд был внезапно обезоружен.

Вскинув руки, жрец что-то забормотал себе под нос.

Я не понимал, почему рыцарь сразу не бросил всю эту груду железа на врага, и поднял взгляд на Ринхорта. Дьявол! А ведь наши дела, похоже, совсем плохи: он стал белее мела, словно из него одним глотком высосали кровь, лицо дергалось, на лбу выступил пот, по доспехам пробегали судороги, — дарэйли пытался принять боевую форму, но что-то ему мешало.

Самое паршивое — я ничем не мог помочь. Подтянув обломанную ветку, я поднялся, стараясь не опираться на поврежденную ногу. Полосатая зверюга, не сводившая с меня желтых глаз, мгновенно подобралась для прыжка.

Гончар, бормоча заклинание, вытянул ладони вперед и тут же, сжав кулаки, как будто поймал что-то невидимое, рванул на себя. Ринхорт пошатнулся. Груда металла, висевшая в воздухе, с грохотом упала.

Непроизвольно я вцепился в дарэйли свободной рукой. Мой друг выпрямился, и оружие снова взвилось в воздух, но и только. На атаку сил дарэйли не хватало.

— Иди ко мне, раб! — приказал иерарх.

Ринхорта как будто перекрутило. Сквозь сжатые зубы вырвалось рычание.

— Ну, нет! — процедил он.

Железное облако снова осыпалось, а рыцарь со стоном рухнул на колени. "Черт, пора вмешаться. Твой ход, Райтэ!" Положив ладонь на плечо Ринхорта, я крикнул:

— Остановись, жрец! Я пойду с тобой сам, если вы все оставите этого дарэйли в покое отныне и навсегда.

— Не смей! — прохрипел рыцарь.

— Я сам за себя отвечаю, — тихо ответил я. — Им нужен я, а не ты.

— Какой же ты еще глупый мальчишка! Они не оставят меня на свободе.

Иерарх опустил руки на круг, висевший у него на груди.

— Моей клятвы будет для тебя достаточно, ваше высочество? — спросил он.

— Нет, — я изо всех сил сдерживал идиотскую улыбку. — Мне нужна клятва обоих Сферикалов.

— Ты смеешься, принц!

— Как можно в моей ситуации? — поморщился я: неужели на моем лице все написано аршинными рунами? Вот на обширной морде зверюги, уставившейся на меня с явным презрением, такие руны вполне уместились бы. Оторвав взгляд от помеси тигра со слоном, я с вызовом посмотрел на жреца. — В качестве компромисса предлагаю следующее: я принимаю твою клятву, но ты отдаешь мне свой знак. Ринхорт сейчас уходит, и никто ему не препятствует, и только тогда я иду с тобой. Я ведь нужен вам живым?

— Не обязательно. Мне разрешено убить тебя.

Я покачал головой:

— Вынужден огорчить — не получится. Видишь ли, в Лабиринте я научился многому, в том числе… не умирать.

Они же не знают, чего от меня ожидать, правда? Зато помнят, что я вернулся из Тьмы после десяти лет отсутствия. Вывод: поначалу они проглотят все, чем я их буду кормить. И начнут изучать, что съедобно, а что лучше выплюнуть.

Ринхорт уже пришел в себя, поднялся с колен и, ухватив меня за плечи, тряхнул как следует. Я едва сдержался: нога-то не железная, а ей сегодня весьма досталось.

— Ты сошел с ума! — убежденно прошипел он. — На кой ляд я тогда старался сделать из тебя воина?

— Ты нужен мне живым и свободным, — отрезал я. Еще не хватало, чтобы он помешал моему замыслу.

Жрец скинул капюшон. Он оказался абсолютно лыс, хотя не выглядел старым, а его улыбка на желтом лице с натянутой, как пергамент, кожей, не предвещала ничего приятного для моего ближайшего будущего. Цепкий взгляд темных глаз был физически ощутим: мне показалось, что по моему телу поползли пауки, оплетая невидимой паутиной. Заклинаний я не слышал, и губы жреца не шевелились, но я чувствовал: каким-то образом иерарх пытается подавить мою волю. Помедлив, он согласился:

— Будь по-твоему, принц. Твои требования не чрезмерны, я дам тебе клятву.

— От имени всех Гончаров Подлунного мира? — уточнил я.

— Хорошо, — усмехнулся этот матерый убийца и лжец. — Но и ты поклянешься следовать за мной без сопротивления, не делать попытки к бегству и вернуть мой знак, как только мы достигнем ближайшей обители Эйне.

Он принес клятву, и заодно выяснилось его имя: Врон. Формулу клятвы я не знал, да и Ринхорт вряд ли, потому мне было все равно, что говорит желтокожий на языке жрецов Эйне, пусть хоть частушки речитативом рассказывает.

Я тоже поклялся. Иерарх снял с себя знак и бросил мне. Из девяти полусфер на круге четыре были темными, словно мертвыми. Ринхорт говорил, что иерархами становятся после создания девяти дарэйли. Значило ли это, что у слуги Эйне осталось всего пять живых рабов? И где они сейчас?

Должны быть поблизости, — понял я по яркому сиянию пяти камней. А вот этот тигровый камушек — особенно ярок. Я провел по нему пальцем. Полосатая тварь на тропе вскочила, с глухим рычанием обнажив клыки. Ага, не понравилось.

Ринхорт, злобно ворча сквозь зубы ругательства, обогнул раздраженную "киску" и исчез за поворотом. Груда железа последовала за ним, словно на поводке. Я остался один на один со служителем Эйне, гигантской хищной тварью и кучей неизвестных людей, таившихся по окрестным кустам.

* * *

Как только дарэйли скрылся (наверняка оттянув на себя часть лучников, не оставит же его Сферикал без наблюдения), иерарх Врон приказал:

— Проследи за ним, Граднир!

Чудище поднялось. Что ж, этого я и ждал. Надеюсь, мой торжествующий оскал получился достаточно зверским, когда я поинтересовался:

— Ты так быстро стал клятвопреступником, жрец Врон? Останови своего дарэйли.

Вскинув руку и щелчком пальцев заставив "киску" замереть, иерарх осклабился, тоже показав зубы:

— О недопустимости слежки за Ринхортом ничего не сказано в нашем договоре.

— Зато было требование оставить его в покое отныне и навсегда, а слежка — посягательство на тайну личной жизни.

— Я так не думаю, ваше высочество, но Сферикал устранит наши разногласия.

— Я сам устраню наши разногласия. Считаю, что ты нарушил договор, жрец, и он потерял силу.

Со стороны могло показаться, что произнести заклинание разрыва духовных уз легко и просто. Может, кому-то и легко. Но на этот раз все было по-другому, чем на кладбище, когда мне (или нам со стариком паттером?) удалось устранить жреца и освободить Ринхорта. Тогда получилось стихийно, на волне ярости.

Сейчас я должен был сохранять безразличие на лице, не пошевелившись, а после трех предыдущих безуспешных попыток не было уверенности, что из этого что-то выйдет. От меня потребовались все силы, которые я во время разговора концентрировал так, чтобы ни искры не вырвалось наружу, ни мысли не просочилось.

Подняв знак жреца над головой, я выкрикнул:

— Dhara Einne el'lenear, vuar'ra Aardenner!

На этот раз я знал, чувствовал: получится!

Глаза иерарха опасно сузились, но он не успел ничего предпринять. Жреческий диск раскалился в моих руках, вспыхнул и разлетелся брызгами. Получилось!

Врон яростно вскрикнул, прыгнул ко мне. Но между нами мелькнула полосатая молния, и наземь повалилось окровавленное тело иерарха с развороченной грудной клеткой и выпадающими кишками. Зверюга, рыча, продолжала терзать своего бывшего хозяина, ошметки плоти летели во все стороны. В лесу раздались дикие крики боли, визг и вой. Из кустов выметнулись еще три чудовища и накинулись на останки Врона.

Я закрыл лицо ладонями, опускаясь на бревна. Меня тошнило от слабости и вообще.

— Хватит, — давясь спазмами, глухо прошептал я. — Остановитесь, вы же не людоеды. Прекратите.

Полное ненависти рычание стихло.

Подняв глаза, я обнаружил четверых перепачканных кровью и все же потрясающе красивых дарэйли — двух мужчин и двух женщин, стоявших передо мной, угрюмо отводя взгляды. Друг на друга они тоже старались не смотреть. Один из мужчин показался мне знакомым.

— Где остальные дарэйли вашего жреца? — спросил я, вспомнив, что активными были пять из девяти камней на жреческом знаке.

Мне ответила невысокая девушка в серебристо-черном обтягивающем одеянии, сидевшем на ней, как вторая кожа, и не скрывавшем ни единого изгиба стройной фигуры. Черные волосы, заплетенные в множество косичек, спускались до ягодиц. Было в ней что-то змеиное — в скользящих движениях, в непроницаемом пристальном взгляде черных глаз без зрачков.

— Четверых он давно утратил, пятая передана другому жрецу и осталась в войске князя Доранта Энеарелли.

— Что связывает князя с Гончарами?

Губы девушки скривились:

— То же, что связывает одного жреца Эйне с другими.

Это была очень плохая новость.

У судьбы страшные шутки. Когда-то я убил того, кого люди считали моим отцом — императора Ионта. Что бы ни вошло в меня в ту ночь, это неважно: мои руки держали тот нож. Когда-то я поклялся в Лабиринте, что ни один встретившийся мне на пути убийца со жреческим знаком на груди не останется безнаказанным за то, что они сотворили с нами, со мной, матерью и братом. И теперь оказывается, что я должен убить и деда, если встречу его. За то, что он — худшее из чудовищ, Гончар.

Вспомнив, что иерарх притащил с собой и людей, я спросил:

— Что с лучниками?

Она облизнула губы розовым раздвоенным язычком.

— Разбежались. Мы их не тронули, принц.

Что-то слабо верилось, но проверять ее слова не было времени.

— Давайте сразу договоримся: я не принц, не надо так меня называть.

— Но почему? — удивилась она.

Я вздохнул и отделался самым убойным с моей точки зрения аргументом:

— У меня от этого сильно портится настроение. Зовите меня Райтегор, а лучше — просто Райтэ.

— Как скажешь, Райтэ, — поклонились все четверо. Их благодарственные излияния я пресек, невежливо отмахнувшись. И без них тошно.

За поворотом тропы послышался топот бегущих ног и лязг железа. Ринхорт возвращался. Так и думал, что он околачивается где-нибудь поблизости.

Лицо одного из двоих мужчин — высоченного и мускулистого, со смуглой кожей, огненными волосами и рыжими глазами, прочерченными вертикальным зрачком — внезапно исказилось злой гримасой. Он подобрался, как перед прыжком, и я узнал его. Вот зверюга!

— Граднир! — окликнул я. — Там мой друг. Что ты имеешь против него?

Тигрище в человеческом облике оскалился:

— Он убил нашу подругу. И не по воле жреца, а по своей. Пусть ответит.

— Он защищал наши жизни.

— Вашим жизням ничего не угрожало! — огрызнулся дарэйли. — Нам приказали пленить вас, но не убивать.

— Только нас забыли предупредить! — зычно крикнул Ринхорт, выныривая из-за поворота в сопровождении внушительного железного эскорта. И зачем он его таскает? Бросил бы, что ли. Глянув на меня, рыцарь движением брови развеял тащившуюся за ним тучу и слегка поклонился в сторону рыжеглазого: — Ты хочешь драться, дарэйли? Я готов!

Я поднял руку с раскрытой ладонью.

— Стойте. Ринхорт убил, защищая меня. Мне и отвечать, — я повернулся к мстительной "киске". — На чем будем сражаться, Граднир?

— Я привык драться голыми руками, Райтэ, — дарэйли демонстративно напряг внушительные бицепсы. — Но с тобой я не буду сражаться. Ты освободил нас. И не твоя рука забрала жизнь, а его.

Вот хищный дуболом! Я начал потихоньку закипать:

— А тебе не кажется, мститель, что если бы твоей подруге удалось пленить меня, то вы до сих пор были бы рабами Врона? И остались бы ими до конца жизни.

Хищник в человеческом теле одарил меня мрачным взглядом.

— Ты мне нравишься, принц, который не принц, — криво усмехнулся он, обнажив длинноватый для человека клык. — Прими меня в свой прайд.

Я растерялся. Какой еще прайд? Покосился на Ринхорта, стоявшего с вроде бы окаменевшим лицом, но уголок его тонких губ еле заметно дергался.

Молчавший до сих пор мужчина в пестрых серо-коричневых одеждах, сосредоточенно о чем-то размышлявший, резко вскинул голову, и я узнал круглые янтарные глаза — это был Орлин, птичий дарэйли. Я понял, почему не узнал его сразу: лицо искажала неприкрытая враждебность. Его хриплый больше походил на гортанный клекот:

— Не торопись, Граднир, — Орлин положил тигру ладонь на плечо. — Пусть сначала Райтегор ответит, зачем он уничтожил Потерянных.

— Каких Потерянных? — вмешался Ринхорт, видя, что я онемел. — Мы видели только тех, что спали в хранилище в Гнилой Плеши.

— А мы через несколько часов после того, как вы там побывали, видели только их останки, плавающие в озере крови, — прошипела смуглянка с косичками, похожая на змею.

Когда она рассказала подробности и добавила выводы Верховного, мне резко расхотелось жить.

— Не было никакого приказа, — сказал я. — Да и кто я такой, чтобы приказывать им? Я попытался их освободить, но ничего не получилось. Ничего! Ни звука, ни движения — они оставались, как мертвые. И мы просто ушли.

— Клянусь своей сутью: так и было, — кивнул Ринхорт. Дарэйри переглянулись, а железный рыцарь мрачно свел брови: — Получается, они уже просто спали, самым обычным сном, а мы с тобой не поняли, Райтэ. Ты-то ладно, еще молод и неопытен, но я-то, дурак! Это моя вина, что так случилось.

Орлин, пристально глядя на меня, по-птичьи склонив голову на бок, заклекотал:

— Ты их освободил, но не разбудил. Их силы вырвались и столкнулись, они не успели ничего понять, иначе не допустили бы братоубийства.

— Никто знает, какие сущности там проснулись, — тигрище обвел нас желтыми глазами. — Среди них мог оказаться какой-нибудь дракон. И кто-то мог очнуться раньше других. Голодным и свободным. Короче, принц-не-принц, ты виновен. Стоять! — рыкнул он на дернувшегося Ринхорта. — Виновен в том, что не довел дело до конца.

Дарэйли переглянулись, но враждебность из глаз ушла. Не у всех.

— А те люди на тракте? — выдвинулась вперед светловолосая и зеленоглазая девушка, прятавшаяся за спиной Орлина. — Они не дарэйли, не жрецы. Зачем их убивать было?

— Какие люди, Линни? — начал выяснять Ринхорт. И нам рассказали подробности, не укладывавшиеся у меня в голове. О жуткой расправе на дороге. И возразить нечего: коней-то мы и впрямь сманили.

Дарэйли железа опять поклялся самой страшной клятвой, что не творил того зла, которое нам приписали Гончары. Я тоже поклялся, что мы тут ни при чем. И какая-то смутная мысль мелькнула, когда произносил формулу: "Да оставят меня сотворившие меня сила и дух, если я лгу вольно или невольно…". Какая-то злость накатила непонятная. Это что же получается — сейчас все, кому не лень, будут обвинять меня во всех злодеяниях, творившихся в Подлунье? Это во-первых. Во-вторых, кто-то шел по нашим следам и пытался подставить нас с Ринхортом. Кто, как не сами Гончары?!

Когда наши клятвы были приняты, Граднир повторил вопрос:

— Так что, принц-не-принц? Примешь в свиту?

— Зачем это вам? — уперся я. — Вы же свободны, вы можете теперь жить, как хотите и где хотите.

— Не можем.

— Почему? Кто вам может помешать? Ну, жрецы, это понятно, но они же смертны!

— Потому что это Подлунный мир, — тихо ответил Орлин, снова положив ладонь на плечо расстроенного Граднира. — Дарэйли не могут быть здесь полностью свободными. Нас инициируют с такими мощными заклинаниями, что даже разрыв духовных уз с жрецами не влияет на изначальные запреты. Но ты даже их как-то снял в хранилище. Мы должны быть привязаны к какому-то служению либо по своей воле, либо по чужой. Так лучше уж по своей.

Такого ощущения безвыходности мне не приходилось испытывать даже в Лабиринте. Почему я должен тащить их с собой и отвечать за их жизни? Они мне только помешают! И они не должны никому служить. Никому!

— Мне не нужны рабы! — прорычал я, чуть не с кулаками набрасываясь на дарэйли. — Я не жрец! Убирайтесь!

В глазах появилась жгучая боль, а дарэйли отшатнулись, дружно прикрыв лица — кто локтем, кто ладонями. Ринхорт схватил меня сзади за плечи стальной хваткой. Капкан ходячий. Я рванулся. Не тут-то было: меня пригвоздило, как если бы на капкан повесили гирю весом с железную скалу.

— Спокойно, Райтегор, — сказал рыцарь. — Ты действительно не понимаешь сути того, что с нами делают. Ты через это не прошел, к счастью для всех нас. А мы… мы просто боимся.

— Вы? — оторопел я. И лишь через миг понял, что слова Ринхорта — не признание трусов, а правда сильных. — Вы боитесь самих себя? Чтобы не случилось, как с теми Потерянными?

— Мы боимся безумия, — уточнил Орлин. — Сама по себе наша сила неразумна, как неразумны ветер или дерево. Если дать ей полную свободу, она разрушит наш человеческий разум. Как случилось однажды с дарэйли времени сферы Первоначала.

Девушка, похожая на змею, прошептала себе под нос:

— Но мы-то — сфера Существ. Для нас может оказаться и не так фатально…

— Не имеет значения, Шойна, — поморщился Орлин. — Сколько наших Потерянных уничтожено жрецами только из-за подозрения на неадекватность. К слову, малейшее неподчинение хозяину считается первым признаком безумия.

— В таком случае, я — неизлечим, — расхохотался я, но меня никто не поддержал.

Все ждали моего решения. Я упрямо задрал подбородок и сложил руки на груди, не желая сдаваться вот так просто этим могущественным существам. Как я могу освободить всех рабов, если они тут же начинают искать хозяина?

— А никому из вас не пришла в голову мысль, что я тоже вроде как дарэйли? — поинтересовался я. — Но я же свободен, не безумен, и ничьим вассалом в Подлунном мире быть не собираюсь!

— Приходила, будущий княжич, как же! — раздвинулись в тонкой улыбке губы Ринхорта. — Но ты убил своего жреца еще до инициации, и запретов на тебе нет. Ты сломал круг заклинаний, прошел Лабиринт, проник за Врата и, главное, вернулся. И пусть ты врешь… э-э-э… убежден, что ничего не помнишь, но весь Сферикал знает одну маленькую особенность: Врата закляты с двух сторон. Из Подлунья в иной мир не может ступить ни бескрылый человек, ни однокрылый дарэйли. В наш мир не может войти никто из крылатых высших магов и их бескрылых слуг, пока держатся печати. А ты дважды открыл Врата Линнерилла, в обе стороны. А теперь скажи мне, кто на это способен, какой дарэйли?

Я уже говорил, что этот черный рыцарь с честными, как меч, глазами и ржавым железным сердцем — подлый предатель? Так вот, напоминаю еще раз.

— Откуда я знаю? — вполне искренне я пожал плечами.

— Ха, да никто! — хохотнул Ринхорт. И, резко оборвав смех, пригвоздил: — Ты другой дарэйли, чем мы все, даже святой Кейен почувствовал в тебе какую-то особенность. Похоже, Гончары при твоем создании перемудрили самих себя. Так почему бы нам всем не воспользоваться их небывалой промашкой?

— Черт с вами, — уступил я, устав спорить. — Следуйте за мной, если хотите. Но ничего хорошего из этого не выйдет.

Серо-коричневый Орлин с мудрыми немигающими глазами укоризненно покачал головой:

— Так не годится. Мы должны принести тебе вассальную присягу, принц, иначе любой жрец сможет снова обратить нас в рабство.

— Я не… — начал было я привычно возмущаться, но осекся, узрев клыкастые ухмылки самых натуральных демонов. Мол, чем бы дитя ни тешилось, но мы-то знаем… — Ладно. Давайте ваши присяги, и покончим с этой канителью, пока спасшиеся лучники подмогу не привели.

Светловолосая девушка сверкнула глазами цвета такой сочной зелени, что дух захватывало. Откинула косу за плечо. И вдруг смущенно улыбнулась в ответ на мой восторженный взгляд:

— Не приведут. Я лес держу.

— Это как?

Но остальные заорали, что тут, на поле (поле! этот-то клочок лесной тропы?) битвы с жрецом (расправы!) — не место и не время для рассказов о тайнах сферы Существ, куда входит и круг растений, и потащили меня в обход неуместной в лесу одинокой скалы, к скрытой за ней реке — нельзя же присягу давать в таком непотребном окровавленном виде, очиститься надо.

Но по пути я выяснил, что Линни — лесной ангел-хранитель. Правда, это не помешало ей наломать стволов и соорудить тот бревенчатый барьер на тропе, погубивший коня Ринхорта.

Обе девушки не стали давать вассальных клятв. Попрощавшись, они исчезли в лесных зарослях.

— Зря ты их отпустил, принц-не-принц, — сказал Граднир, с тоской оглядываясь на сомкнувшуюся за ушедшими стену зарослей. — Были бы под присмотром. А так — натворят чего-нибудь, и жрецы их быстро найдут.

— Это их выбор.

Нас прервало конское ржание. Я вскочил, вглядываясь в опушку леса, обрамлявшую спускавшийся к реке луг. Над деревьями кружил огромный орел. Изредка он складывал крылья и с гортанным клекотом пикировал вниз, но тут же поднимался, не рискуя сломать крылья в чащобе.

Из леса вырвалась четверка коней, преследуемых гигантской змеей. Сверкнуло в лучах солнца серебристо-черное тело. Змея остановилась на опушке, поднявшись на хвосте вровень с высоченной елью, изогнулась в поклоне и не спеша удалилась. Я уже знал ее имя: Шойна. Трудно было ошибиться в определении сущности той девушки с сотней косичек.

Взмыленные кони — оседланные, но без всадников — разлетелись по лугу, но Орлин точными бросками направлял их в нашу сторону.

— Откуда они пригнали коней? — удивился я.

— Это наши, по лесу разбежались, — ответил Граднир. — Девочки о нас позаботились напоследок.

Он так тепло улыбнулся, словно говорил о родных сестрах, и бросился помогать Ринхорту в ловле перепуганных жеребцов. Орел, сложив огромные крылья, камнем упал с неба, а поднялся уже ясноглазым добрым молодцем в пестрых серо-коричневых латах. Ну, почти добрым. Хищник есть хищник.

Я вздохнул, сравнив мои лохмотья, в которые превратилась одежда, данная мне смотрителем кладбища, и безукоризненные, как с иголочки, одеяния своих вассалов. Как это у них получается — преображаться вместе с одеждой?

Ведь тот же Граднир — по сути, воплощение животной мощи — не ходит голым в человеческом теле, и даже не обернут шкурой, а одет, как воин — в рыжие кожаные штаны и безрукавку, укрепленную черными полосами, похожими на металл. Даже пояс с перевязью для кривого, как коготь, меча имеется, и сам меч.

И Орлин не безоружен. И девушки, увы, предстали не обнаженными, хотя один взгляд на тело экипированной в кожаные штаны и латы Шойны кидал в дрожь.

Может быть, все дело в том, что Гончары лепят нашу плоть именно с такими свойствами? Тогда почему мое тело такое… человеческое? Ионт не успел долепить? Теперь он уже не ответит. А жаль, у меня много к нему осталось вопросов, и один из них — какова моя сущность, демоны подери этих жрецов?!

— Мне нужна новая одежда, — сказал я трем дарэйли, когда они подвели ко мне белого жеребца и спросили о дальнейшем пути.

— Тогда завернем в какое-нибудь селение.

Орлин сообщил, что видел сверху крупное село на юго-западе. Как раз по пути, к вечеру должны добраться. В само село мы решили идти вдвоем с Ринхортом, оставив двух дарэйли сферы Существ поблизости: слишком отличались они от людей, а неприятностей достаточно на сегодня. Увы, внутренний голос предостерегал, что они только начались.

* * *

Верховный получил доклад о провале миссии жреца Врона с большим опозданием: некому было доложить. Если бы егерь, обеспокоенный волчьим воем, не пошел с облавой и случайно не наткнулся в лесу на труп лучника, потом на второй, третий…

— И опять ни одного выжившего! — Сьент едва сдержал крепкое ругательство, неподобающее его положению.

Какой-то смысл эта расправа обретала, только если принц решил не оставлять свидетелей, или… ему необходимо собирать жатву смертей. Любых. Значит, его сущность готовится ко второму этапу инициации, набирает силу.

Скорее бы Мариэт восстановила Ллуфа. Почему так затянулось исцеление?

* * *

Мариэт, опустив подбородок в сцепленные пальчики, любовалась беловолосым дарэйли. Он спал совершенно обнаженный, но хранительница жизни давно привыкла к виду раздетых мужчин, и могла сравнивать. Она была очень довольна своей работой. Тело Ллуфа снова выглядело совершенным, а глубокая, никак не зарастающая рана в боку и обезображенное лицо, которое каменный юноша уговорил ее не восстанавливать — так это специально для жрецов оставлено.

Ллуф резко открыл глаза — их Мариэт восстановила с трудом, и они выглядели еще мутноватыми, что вызвало гримасу недовольства на ее личике.

— Тебе не стыдно так на меня пялиться, дитя? — нахмурился юноша.

— Вот ни столечко! — Мариэт, расплетя пальцы, показала самый кончик розового ноготка.

— Ужас, какая распущенность!

— А где ты видел целомудренных дарэйли? — лукаво прищурились ее синие как небо глаза.

— В зеркале. Я очень стыдлив, к твоему сведению. — Ллуф, пошарив на полу, поднял упавшую простынь и обернул бедра. — Ну что, продолжим занятия? Кого будем превращать сегодня? Опять мышей? Ты же их боишься.

Мариэт вздохнула, убрала специально выпущенный кокетливый локон за ушко.

— Никого. Сьент требует тебя в любом виде, живым или не очень. Так лучше уж тебе быть целым, правда?

Ллуф кивнул, и девушка, встав с кресла, простерла засиявшие золотым светом ладони над его раной, сращивая края.

— И тоже думаю, что уже нельзя тянуть. Принца надо остановить. Знаешь, сколько уже у него жертв? — она отняла правую ладонь и, загибая тоненькие пальчики, начала перечислять, но махнула рукой. — Тут даже сороконожка не справится. Очень много смертей, а будет еще больше.

— И тебе, дарэйли жизни, от этого больно, — заметил Ллуф.

— Очень! Вот тут, — она ткнула себя в область сердца, обратив, заодно внимание бесчувственного дарэйли камня на безукоризненную форму груди под облегающей тканью черного платья. — Тут что-то надрывается, и моя сила уходит, как вода в песок. От естественной чужой смерти не так больно, только печально, а неестественных быть не должно!

— Но ведь войн и насилия в мире много, как же ты справляешься?

Закончив исцеление раны, от которой и без того оставалась лишь безобразная видимость, Мариэт села на край ложа.

— Мне так больно и страшно только из-за его жертв. Я не обратила внимания, так ли было, когда он убил жреца Пронтора, — ее высокий алебастровый лоб прочертила сосредоточенная складка. — Нет, не помню. Но я почувствовала, когда умерли Потерянные в хранилище. Вот с тех пор мне… мне страшно.

Она уронила голову на руки. Ллуф приподнялся, сгреб девушку, усадил себе на колени и, обняв и покачивая, как ребенка, погладил растрепанные непослушные кудри.

— Мариэт, милая, не бойся, Сьент не позволит, чтобы твоя сила ушла, он не даст тебе умереть. И я не дам.

— Сьент не замечает ничего, — всхлипнула девушка, пряча лицо на его груди. — Он… Я так люблю его, Ллуф! А мы для него — дети, только дети, которые были потеряны, а он нас нашел. Он не видит во мне женщину. Я даже не знаю, что такое поцелуй, представляешь?

Он горько усмехнулся:

— Не представляю, как возможна такая невежественность у рабыни Гончара.

— Мне едва исполнилось восемь лет, когда погиб мой создатель. Я стала Потерянной. Это было ужасно, Ллуф. Знаешь, сколько мне лет на самом деле?

— Семнадцать, или даже меньше.

— Только никому не говори, но я — самая старая дарэйли в мире. Мне почти пять тысяч лет.

— Тебя создали сразу после войны?

Девушка кивнула:

— Через двадцать лет после договора. Тогда в мире было очень много смерти, так много, что уцелевшие могли не выжить: болезни, голод, отравленная вода и лютый холод. Земля перестала родить, животные тоже почти не уцелели. Гончары создали нескольких дарэйли жизни, чтобы остановить смерть, оставленную нам высшими. Мои старшие сестры быстро иссякали, не успев набрать полную силу, не доживали и до второй инициации. Я не должна была столько прожить.

— Почему погиб твой создатель?

— Его убили одичавшие люди. Тогда был хаос, никакой власти, а Гончарам было не до того, чтобы бороться за власть. Они боролись за людей, за жизнь в Подлунном мире. Мы были преданы им душой и телом не как рабы, а как помощники. Это был союз.

— Почему же тебя усыпили?

— Если бы усыпили. Меня не нашли! Убийцы Гончара приняли меня за статую и поставили в святилище на горе.

— Подожди, я не понял. Но если у вас был союз, а не рабство, то почему ты оцепенела, как от связующего заклятия?

Мариэт пожала плечиком.

— Откуда мне знать? Я была совсем ребенком. Может быть, это фундаментальное условие для дарэйли в Подлунном мире.

— Вряд ли. Тогда принц не сбежал бы.

Она поморщилась.

— Не напоминай мне об этом чудовище! Так вот. Я стояла на вершине горы века, и племя людей мне молилось, приносило человеческие жертвы. Мне, дарэйли жизни! Здорово, да?

Ллуф содрогнулся, представив, каково это — тысячелетия, год за годом, день за днем — стоять неподвижной, жить, размышлять.

— Я бы рехнулся.

— Мне тоже казалось, что я безумна или давно мертва, а происходящее — наказание божье моей душе. Если бы у меня была другая сущность, я бы точно обезумела. Но во мне хотело жить все: и тело, и душа, и разум. Потом с племенем что-то случилось, и меня нашло другое племя, они тоже молились, но уже без жертв. Они почему-то сочли меня богиней красоты.

— Вот это совсем меня не удивляет. Ты божественно прекрасна.

— Да ну тебя! — отмахнулась польщенная Мариэт. — Когда их завоевали соседи, меня сбросили со скалы. Но я не разбилась, и меня закопали. Вот тогда я поняла, что предыдущие две тысячи лет были не самыми плохими в моей жизни.

— И ты сохранила разум даже в могиле! — он восхищенно коснулся ее лба.

— Сьент в этом часто сомневается, — лукаво улыбнулась она, но печальная складка на лбу не разгладилась. — Я нашла себе дело: училась помогать жизни даже в земле, тренировала сознание, придумывала задачи, думала — только не смейся! — о смысле моей странной жизни и вспоминала все услышанные когда-либо молитвы.

— Ты молилась сама себе? Я начинаю понимать Сьента, — поддел юноша.

Загрустившая было Мариэт рассмеялась.

— Мне было без разницы, лишь бы не сосредотачиваться на страдании. Когда меня откопали, то посчитали покровительницей любви и материнства. Меня, чуть ли ни при рождении лишенную возможности рожать, как лишают всех нас! Я в том храме любви такого навидалась, что ой! — потупилась она и покраснела. — А Сьент, когда нашел меня в каком-то музее древностей и снял смертное заклятие, никогда пальцем не трогал. Он считает, что я слишком маленькая. А я, можно сказать, древняя старуха и знаю все подробности жизни!

— Кроме поцелуя?

— Кроме… всего, — до слез засмущалась девушка. — Но надо же с чего-то начинать!

— Ну, это не сложно показать, — улыбнулся дарэйли, приподнимая ее голову за подбородок. — Маленький учебный поцелуй, как ты на это смотришь? Правда, я сейчас не очень красив, тебе может быть неприятно, но ты можешь закрыть глаза и не подсматривать.

— Ллуф! — ее слезы мгновенно высохли. — Ты такой… распущенный!

— Неправда, я никогда еще не целовал девушек.

Она мгновенно стала серьезной, и в синих глазах мелькнуло сочувствие. Все знали об участи самого красивого создания в Подлунье, любимца Гончаров.

— Тогда поцелуй меня, дарэйли, — Мариэт затаила дыхание и опустила ресницы, когда губы юноши осторожно коснулись ее.

Поцелуй Ллуфа был очень нежный и невинный, почти бесстрастный, но у девушки захватило дух, а сердце гулко забилось. Забывшись, она обхватила ладонями его лицо, и под ее пальцами обезображенная шрамами кожа разгладилась, засияла жемчужной белизной. Но и руки дарэйли камня не бездействовали. Он провел ладонью по ее волосам, и темные локоны заиграли россыпью бриллиантов.

— Урок окончен, — отстранился Ллуф, любуясь порозовевшей девушкой. — Ты сама не осознаешь, Мариэт, сколько накопила силы за века — в тебе ее бездна. Твои губы способны заставить расцвести камень. Поцелуй, наконец, своего Сьента. Может, ты и сделаешь из Гончара живого человека.

— Я уже не знаю, кого люблю больше, тебя или его, — жалобно вздохнула Мариэт. — И… я плохо поняла урок, объясни еще раз, пожалуйста.

— Какой момент остался непонятым? — прошептал юноша, жадно привлекая ее к себе.

На этот раз поцелуй затянулся, стал глубоким, страстным. Белоснежные и темные как ночь пряди волос смешались, сапфировые глаза обоих дарэйли засияли, и они не услышали, как в комнату кто-то бесшумно вошел.

— Не сметь, Ллуф! — раздался гневный окрик Сьента. — Властью, данной мне, я запрещаю тебе когда-либо прикасаться к этой дарэйли, кроме случая, если это будет необходимо для спасения ее жизни. Мариэт, поди прочь и жди меня в кабинете.

Руки Ллуфа безвольно упали. Испуганная девушка выбежала, едва сдерживая слезы, но в дверях не выдержала и показала язык Верховному.

Сьент повернулся к сопровождавшему его иерарху.

— Твой раб, жрец Авьел, посягнул на мою дарэйли. В твоих полномочиях его наказание, и я снимаю прежние ограничения. Разумеется, учитывая, что вам с ним предстоит выполнение важного задания, наказание не должно быть излишне суровым.

Едва Верховный стремительно вышел, поросячьи глазки Авьела засверкали торжеством.

— Уж я тебя накажу, мерзавец. Встать на колени перед хозяином!

Глава 6

Ринхорт, поведясь с порождениями сферы Существ, совсем озверел: я не знал ни секунды отдыха. С тремя-то учителями на одного ученика!

За несколько часов, пока мы добирались до села, мне организовали три избиения под видом обучения особенностям рукопашной схватки с дарэйли сферы Существ, и я обзавелся комплексом неполноценности. Как будто мне одного Ринхорта было для этого мало.

Узнав о том, что мне удалось расплавить жреческий знак, созданный, как оказалось, из небесного железа, неподвластного земным дарэйли металлов, наставник воодушевился и снова сунул мне знак Гончара, снятый с покойного Пронтора:

— Может, сейчас у тебя получится освободить Сингил с Ллуфом? Попробуй, Райтэ!

Я покачал головой:

— Пробовал уже. Ничего не выходит.

— Но почему?

— Может, для того, чтобы освободить, надо, чтобы они были поблизости? — предположил я.

Ринхорт со вздохом убрал знак. Орлин, ехавший рядом и вполуха слушавший наш разговор, резко, по-птичьи, повернул голову:

— А может быть, причина в том, что Ллуф сейчас принадлежит другому жрецу?

— Кому его передали? — вскинулся железный рыцарь.

— Иерарху сферы Элементов, я слышал.

Ринхорт, грубо выругавшись, вонзил шпоры в коня и понесся вперед.

— Что с ним? — удивился я этой вспышке ярости.

— Жрец Авьел — мерзейший из Гончаров, — сквозь зубы процедил Орлин. — Грязная похотливая скотина. Он пытает своих дарэйли и не прочь извращаться с чужими, потому его часто приглашают помощником на ритуал инициации темных дарэйли — не у всех жрецов хватает духу на это. Худшего хозяина сложно представить. И ты еще не видел Ллуфа. Это самый красивый из дарэйли. Был. Что с ним сделал иерарх, я даже не буду рассказывать ни тебе, ни Ринхорту, но парень еще лежал без сознания, когда нас отправили на ваши поиски.

— А я думал, вы нашли нас по знаку бывшего хозяина Ринхорта.

Орлин мрачно покосился.

— Нет, по следам от тракта у Гнилой Плеши. Оставалось устроить ловушку так, чтобы вы ничего не заподозрили. Сферикал боится прямой схватки с тобой, Райтэ.

— С чего бы? — с досадой спросил я. — Я даже на мечах не выстою против любого из вас.

— Пока не выстоишь, но способности есть, научишься. Зато у тебя неплохо получается противостоять даже иерарху.

— Скажи мне, Орлин… — задал я давно мучивший меня вопрос. — Скажи, как получилось в этом мире, что такая страшная власть оказалась в руках таких… чудовищ? Как люди, немощные силой и разумом, сумели взять власть над такими могучими существами, которым и в подметки не годятся?

— Гончары не всегда были такими. А немощными разумом они не были никогда. Они были магами, обладали собственной силой. И что произошло в древности, когда они отстояли Подлунный мир в войне, уже никто не скажет. Но именно тогда появились дарэйли — то ли как оружие против высших, то ли Гончары пытались задержать в Подлунье остатки магии.

Ринхорт, сделав круг по лесу, вернулся на взмыленном скакуне.

— Слазь, Райтэ, время тренировки!

"Опять будет убивать!" — мысленно застонал я. Перекошенное от злости лицо наставника не оставляло сомнений.

— Оставь принца в покое, ржавый болван, — встрял Граднир. — Не в таком состоянии учить бою. Хочешь кулаки почесать, так давай, я с удовольствием.

Ну, темные и сцепились.

Драка была честной: никто из них не перешел в форму дарэйли, не пользовался способностями — бились на мечах, потом схватились в рукопашную. Мы с Орлином втихаря сделали ставки. Так как мне ставить было нечего (не кольцом же матери жертвовать), я обещал выполнить любую просьбу Орлина. А он — прокатить меня на крыльях. Выиграл я. То есть, победил Ринхорт, разумеется.

Едва Граднир признал поражение, Орлин подставил мне спину, и мы взмыли в небо.

— Если есть на свете счастье, то это — полет! — выдохнул я, оглядывая землю с неимоверной высоты. Отчаянно хотелось раскинуть руки и самому парить над дымчато-зеленым океаном трав и лесов.

Огромный орел проклекотал что-то невразумительное, и вдруг сделал такой вираж, что я на миг повис вниз головой, едва не задушив при этом свой транспорт. Все дарэйли сумасшедшие, — понял я, когда прямо в воздухе Орлин принял человеческую форму, выскользнул из моей хватки, и мы оба камнем пошли вниз.

Сложно было не заорать, глядя, как с каждым мигом приближается лицо земли, только что казавшееся прекрасным. У меня просто дух перехватило, потому и не заорал, отсчитывая мгновения до смерти. Разглядел я и селение — совсем недалеко, но мне туда уже не попасть.

Стремительно увеличивались крошечные точки на лугу близ полоски тракта, особенно ярко пылала одна, и вот уже видно, как суетится рыжеволосый Граднир, пытаясь вычислить, куда же я грохнусь. Но падал я не в его мохнатые объятья, даже если они смогли бы удержать рухнувшее с неба тело — почему-то меня отнесло в сторону, на лес.

Оглушительно хлопнули крылья над головой — Орлин подхватил меня над самыми верхушками деревьев, протащил и опустил на почву. Голова кружилась, и я не удержался на ногах, но упасть на четвереньки мне не дала твердая рука в железной перчатке, подхватившая меня за локоть. Ринхорт был бледнее облака.

— Ты зачем это сделал, Орлин? — хрипло, с угрозой спросил он.

Пернатый гад пожал плечами:

— Проверял его сущность. Он совсем не испугался высоты. И… Посмотрите-ка на него.

— Это я сейчас как следует на всех посмотрю! — прорычал я, придя в себя и изо всех сил сдерживая нервную дрожь в коленях. — Учителя тоже мне нашлись! Убийцы! Вы вассалы или кто? Если в следующий раз меня не соизволят предупредить об испытании, то…

Я осекся: все трое почему-то пытались заглянуть мне за спину, а Орлин, не обращая внимания на мой свирепый взгляд, долженствующий пригвоздить его на месте, взял меня за плечи и развернул.

— Видите, братья?

Едва не свернув шею, я тоже заглянул за спину. Там что-то болталось, темное, как грозовая туча. Ринхорт присвистнул, протянул руку, но непонятное облако судорожно дернулось и исчезло.

— Что это было, Орлин?

Пернатый улыбнулся, хлопнув меня по плечу:

— Твоя сущность показала зубы, принц. В смысле, крыло. Еще слабенькое, не оформившееся. Но инициация идет правильно.

— Крыло?

— Мы же, можно сказать, ангелы. Забыл? Спроси в любой молельне Единого, там точно скажут, что все демоны — падшие ангелы, — усмехнулся он.

— И спрошу. А почему — одно крыло? У тебя-то их два.

Орлин покачал головой.

— Птичьи не в счет. А такое крыло силы — тоже одно, как у всех дарэйли, потому что любой из нас — одна сторона силы. Вторая была у наших братьев. От нее в нас остается только эхо. Фантомная боль.

* * *

Вдалеке на пригорке показалось селение, до ноздрей долетел дымок из печей, и желудок совсем свело от голода. Надоевшая походная кухня вызывала отвращение при одном воспоминании.

Ринхорт придержал коня, услышав урчание в моем животе.

— Проголодался, Райтэ?

— А ты что, воздухом питаешься или железные доспехи втихаря грызешь?

— Я уже не так зависим от плоти, как в детстве. Но ты прав, тело кормить надо, хотя бы изредка. Даже жрецы это понимают. Заодно научу тебя, как призывать золото.

Обучение пошло не впрок: я не понимал, как вызвать в себе ощущение золота. Разве что — проглотить. Но глотать было пока нечего: сначала надо, опять же, призвать. А уж понять, чем сущность золота отличается от сущности, скажем, меди — тем более не получалось.

Мои вассалы изо всех сил сдерживали демонический хохот и, дабы не мешать процессу обучения, наполовину преобразились: с тигриной мордой не поржешь, это вам не лошадиная, а птичий клюв тем более не приспособлен для демонстрации веселья. Но фыркала звериная пасть и гоготал птичий клюв весьма красноречиво, и злили меня еще сильней.

Ринхорт уже был согласен, чтобы я притянул любой металл, какой почувствую, но я ощущал только тяжесть меча на поясе и холодок материнского кольца на веревке под рубахой.

— Этого не может быть! — орал рассвирепевший учитель. — У тебя врожденный дар! Так пользуйся им, дьявол тебя задери! Вон там, в двух шагах вправо от тебя — укатившийся в траву имперский золотой. Позови его! Почувствуй монету в своей ладони, ну же!

Я истек потом, у меня разболелась голова, но ни одна металлическая пылинка издевательски не подчинилась.

— Вот он, возьми, — рыцарь, не сделав и шага в сторону, протянул раскрытую ладонь с запыленным империалом. — Посмотри на него, подержи в руке, проникнись каждой царапиной. Теперь брось его под ноги и позови, чтобы снова лег в ладонь.

Да хоть зазовись. Хоть охрипни тут!

— Narre'at'tar! — звал я и про себя, и вслух, и тихо, и громко. В конце концов, нагнулся и нахально поднял монету: — Вот, пожалуйста.

— Тьфу, бездарь! — выругался железный рыцарь.

Граднир, минут пять зажимавший себе пасть обеими руками, не выдержал — заржал в голос и хлопнул меня (сюзерена, между прочим!) по плечу со всей широты звериной души, едва не сбив с ног, а Орлин почесал кончик клюва, деликатно пряча смешок, и вступился за мою честь и умственную полноценность:

— Э-э… Ринхорт, а с чего ты взял, что наш принц — дарэйли металла?

— Но он уничтожил мой меч на первой же тренировке!

Я огрызнулся:

— Так ведь я же не звал его свалиться на мою голову!

— Тоже верно, — ухмыльнулся железный рыцарь. — Но ты ощутил его целиком, как если бы он свалился, иначе бы не расплавил.

— Ничего я не ощущал, ни целиком, ни по частям! — вскипел я. — Просто жить хотел, и все. И чтоб ты провалился в пекло вместе с мечом. И вместе с этим дрянным империалом!

— Значит, я ошибся, — вздохнул он, потирая в задумчивости подбородок. — Плохо. Дарэйли, не знающий своей сущности, не сможет раскрыться полностью и контролировать свой дар. Мы и так однокрылые, а ты еще и слепой… Может быть, ты — дарэйли огня, Райтэ? Пекло у тебя вполне получилось организовать, да и знак иерарха Врона ты тоже расплавил. Надо будет потренироваться в безопасном месте.

— Ты сам говорил, что я не такой дарэйли, как все, — напомнил я. — Ринхорт, а если я все-таки… воплощение? Святые целители тоже могут ошибаться.

— Опять! У тебя что, мания величия? Ты создан в Гончарном круге, Райтэ. Кого еще могут создать жрецы из эйнеры, кроме темного или светлого "сосуда даров"? Два сосуда было, два. Понимаешь? Раз ты темный, то твой брат был светлый! Так откуда возьмется свет в дьяволе Линнерилла? Ну, поехали, мой сюзерен, тебе надо что-нибудь горячего поесть для разнообразия.

Мы договорились о месте, где нас утром будут ждать Граднир и Орлин, и пришпорили коней: солнце садилось, а нам надо было еще устроиться на ночлег. Я так яро мечтал о нормальной постели, мытье и пище, что закралась мысль: похоже, за те десять лет, проведенные за Вратами, о которых почти ничего не помнилось, я не бедствовал, как решил сначала по тому неприглядному виду, в котором вернулся в Подлунный мир. Как тогда я оказался в столь плачевном состоянии?

Что-то засвербело, готовое прорваться, как родник из-под земли, но тут Ринхорт забрал у меня монету, подбросил, и на его широкую ладонь упала целая горсть империалов. Воспоминание, едва ожив, скоропостижно скончалось от этого зрелища.

— Завидуешь? — хитро прищурился на меня черный глаз рыцаря.

— Это пусть клан воров обзавидуется, — раздраженно (ведь еще чуть-чуть, и вспомнил бы!) проворчал я. — Когда понадобится, я добуду себе честное золото.

Хотя надо быть уж до конца честным: жаль, что я оказался не дарэйли металла!

— Это потерянное золото, — пояснил рыцарь, а монеты в горсти зашевелились, как живые. — Не думай, что я могу залезть в любой карман. Люди уже научены и защищают свои кровные заклинаниями. Тех же жрецов зовут, — хохотнул он. — Если один из нас возьмет сокровище под покровительство, то ни вор, ни другой дарэйли его уже так просто не уведет. Обычно светлые охраняют, а темные… Ну, мы стараемся чтобы ангелы-хранители без работы не сидели.

Я усмехнулся: с такими рабами хитрые Гончары никогда не обеднеют.

— Да, нужно еще распределить наши роли, Райтэ, — рыцарь озабоченно свел смоляные брови. — Раз уж ты отказался быть принцем, то придется тебе побыть слугой странствующего рыцаря.

— Ну, помечтай, — хмыкнул я.

— Это же для видимости, — почти заискивающе улыбнулся он. — Из нас двоих ты одет как раз для этой роли, даже в оруженосцы не годишься. Рыцарь в полном облачении и в слугах у нищего парня будет выглядеть подозрительно, не находишь?

Лохмотья на мне, благодаря стараниям моих вассалов, были очень живописные. Особенно в сочетании с холеным белоснежным конем и его богатой сбруей. Ринхорт, оглядев меня с ног до головы и затаив коварную усмешку, снова предложил размяться. Надо ли говорить, что в селение я въехал избитым и окровавленным, страшно жалея, что взял в попутчики непобедимого изверга?

— Зато теперь любой поверит, что тебя ограбили разбойники, — удовлетворенно сказал он.

— Это был один наглый демон с железными мозгами, — уточнил я.

* * *

Селение было большое, с храмом Единого — восьмигранный медный шпиль виднелся издалека — но безлюдное. Кое-где двери и окна были забиты досками крест-накрест. Оставшиеся жители, напуганные приближавшимся войском князя Доранта Энеарелли, попрятались по дворам, и навстречу нам попался только подвыпивший старик, показавший дорогу к постоялому двору. Он и сообщил о надвигавшейся беде.

— Говорят, прямо сюда идут, да еще и демоны проклятые с ними. А у нас только старики да бабы остались. Всех здоровых мужиков стражники в войско короля забрали. Вот, внука последнего завтра увести должны, — дед утер слезу и разом протрезвел, разглядев брошенный ему золотой, сунул монету за щеку и побежал прочь.

Солнце уже зашло, и наступили прозрачные сумерки, звеневшие комарами. Остервенело лаяли собаки, кидаясь под копыта, лениво сидели на столбах оград кошки, провожая проезжих всадников задумчивыми лунными взглядами, где-то мычала корова.

Железный рыцарь придержал коня у распахнутых ворот в высокой ограде с висевшим на длинном штыре дырявым котелком, означавшим трактир. В глубине двора стоял бревенчатый дом в два этажа. По левую руку у длинного бревна, прибитого к столбам, фыркало на привязи полдесятка оседланных лошадей, жующих корм из бадей — кто-то не собирался надолго задерживаться и не воспользовался конюшней. По правую руку от дома виднелся длинный сарай с подпертой вилами широкой дверью, и количество следов от лошадиных копыт не оставляло сомнений в его назначении.

Ринхорт прищурился на дом.

— Так… внизу — пять мечей, столько же кинжалов и кирас, наконечники стрел считать не буду. Это стражники, ясно. Доспехи плохонькие. Что еще… Куча ножей, в том числе кухонные, секиры… семь штук. Горцы-то что тут делают? Топора — три, и те далеко. Селян, значит, нет.

Я закусил губу: может, я все-таки — дарэйли металла, только пока слепой, а? Может, прозрею когда-нибудь?

— Рискнем войти? — спросил Ринхорт. — Что-то мне конфигурация металла тут не нравится.

Вспомнив вкус горелой зайчатины, я предпочел рискнуть.

Отдав коней сонному конюху, мы вошли в дверь и в сизом тумане не сразу разглядели, что происходит. Уши на мгновение заложило от дикого шума и визга. Но, когда раздался треск дерева и звон мечей, стало ясно, что подоспели мы как раз к драке.

Просвистело что-то тяжелое, обдав щеку ветерком. Я покосился вполоборота: в дверной косяк вонзилась секира. Тут же рукоять отвалилась, а лезвие потекло по дереву черной змеей и свернулось лужицей на полу.

По внезапной тишине в трактире я понял: обезоружены все. На нас устремились глаза бородатых вояк, среди которых действительно затесалось семеро чернобородых низкорослых крепышей — горцев. Кроме них я заметил двух растрепанных девок, сиганувших под столы, и краснощекого толстяка в колпаке и фартуке. В тишине отчетливо послышалось слезное бормотание толстяка:

— Я разорен! Разнесли мне весь трактир… Разорен!

— Зачем ты это сделал? — прошипел я своему спутнику, имея в виду глобальное разоружение. Как будто сейчас это так важно: что отвалилось в железной голове дарэйли, когда он нас выдал с потрохами! Надо было либо быстро-быстро бежать, либо еще быстрее что-нибудь придумать.

— Привычка, — виновато буркнул рыцарь. — Выкрутимся, но придется понизить твой статус слуги до раба.

Я поперхнулся возражением: Ринхорт подмигнул мне и вытащил жреческий знак Пронтора.

Дым медленно развеивался, вытекая в открытую дверь, люди начали приходить в себя и, похоже, недавние драчуны объединились против общего врага — пятясь, они сошлись плечом к плечу, кто-то начал вооружаться обломками мебели.

Впереди всех остался стоять высоченный русоголовый бугай в потрепанном доспехе. По его оцарапанной щетинистой щеке стекала тонкая струйка крови, а левый глаз стремительно заплывал. На его груди я заметил не только символ Единого, которые обычно носят все приверженцы этой странной религии, но и целую горсть непонятных висюлек. Подобные, впрочем, имелись у всех присутствующих.

— Я — перебежчик из армии князя Доранта Энеарелли, — сказал Ринхорт, вперившись в дикие хмельные глаза бугая. — Кто тут у вас старший?

— Перебежчик? — процедил верзила, нарочито медленно оглядывая нас с ног до головы. — Ты — труп!

За его плечом взревело пятнадцать глоток. Поднялись руки с импровизированными дубинками.

— Стоять! — Ринхорт резко выкинул вперед левую руку со знаком Гончара, в правой сверкнул меч, и люди отшатнулись. — Я — слуга бога Сущего. Здесь никто не уцелеет, стоит мне пожелать.

Раздался хруст, слюда в окнах разлетелась: дарэйли призвал весь железный хлам, которому посчастливилось уцелеть от недавней поспешной плавки. Кухонные ножи, топоры и даже вилы с косами повисли перед лицами людей.

Мутные глаза верзилы начали проясняться. Он перевел взгляд на мои окровавленные лохмотья.

— Это, что ли, твой демон, жрец? Что-то больно потрепан.

Рыцарь, войдя в роль Гончара как-то уж слишком стремительно, презрительно скривил губы:

— Трепка еще ни одному рабу не помешала. Но я хотел бы посмотреть, что осталось бы от тебя после схватки с ним. Я привел на службу Нертаилю самого сильного из демонов-воинов в войске князя. В его силе вы уже убедились, когда потеряли все оружие, — убрав жреческий знак, Ринхорт взял висевший в воздухе топор за рукоять, поднес к моему носу. — Расплавь!

Я растерянно моргнул. Издевается? Но железо медленно — видимо, для пущей наглядности — раскалилось, от топорища поднялся дымок, наполняя воздух запахом гари. Разумеется, никто не догадался, что моей заслуги в том нет.

Толстяк в фартуке, прятавшийся за спинами, всхлипнул, схватившись за пухлые щеки:

— Во имя всех богов! Благородные сьерры, умоляю, не надо пожара! — и, обернувшись к полуоткрытой внутренней двери, гаркнул: — Щепка, неси воду!

Дверь скрипнула. На зов трактирщика из кухни вышла тощая конопатая девушка, волочившая деревянное ведро с водой, согнувшись набок от тяжести ноши. Под устремленными на нее мужскими взглядами она покраснела и низко опустила голову. Одета она была со скромностью нищеты, не как те две грудастые, увешанные бусами девки с непокрытыми волосами, забившиеся под столы, видимо, еще во время драки, и наблюдавшие за нами, боясь пошевелиться.

Я отобрал у служанки ведро — она тут же порскнула зайцем на кухню, только длинная коса взвеяла. Ринхорт швырнул в воду раскаленный топор и повернулся к верзиле в латах.

— Повторяю вопрос: кто тут старший?

— Назови мне хотя бы одну причину, почему мы должны тебе верить, жрец? Может, ты лазутчик или подосланный убийца?

— Тогда ты был бы уже мертв. Вы и не должны мне верить. Вы должны доложить обо мне вашему королю Стигану.

— Ха! Да кто допустит Гончара до короля?! — расхохотался бугай.

Меня удивила его то ли храбрость, то ли глупость, словно он не видел висевшего перед его носом острого лезвия косы. Потом я задумался: почему мой дед, имея в союзниках Гончаров с их дарэйли, еще не захватил Нертаиль? Что люди могут противопоставить силе, во много раз превосходившей их собственную? Или я не знаю какого-то секрета?

Ринхорт, меж тем, продолжил переговоры:

— Для начала мне достаточно, чтобы вы сопроводили меня до вашего командования.

— Я и есть командование, — самодовольно заявил вояка.

— Врет. Это наверняка простые рекрутеры, — шепнул Ринхорт, почувствовав, как я дернулся. — Должность десятника, не выше.

— Если ты командуешь отрядом, то как допустил мордобитие среди своих подчиненных? — не выдержал я.

— Не твое дело, сопляк! — оскалился бугай. — Тебя, жреческая подстилка, не спросили!

Вжикнула коса, и рекрутер едва успел отшатнуться. В воздухе медленно оседал клок русых волос. Ринхорт положил мне тяжеленную руку на плечо.

— Идем, поищем более трезвых солдат короля. А я-то хотел заплатить им за изъятое оружие, как будущим союзникам.

— Зачем? — возмутился я. — Пусть этих невежд свои же предадут позорной смерти за такую потерю.

— Эй! Стойте! — хмель окончательно выветрился из головы рекрутера. — Что ты там сказал насчет оплаты, жрец?

* * *

Через полчаса рекрутеров и след простыл. Они даже не стали дожидаться утра, чтобы получить всю сумму, обещанную расщедрившимся "жрецом" — удовлетворились половиной. Едва мы поднялись в отведенную нам комнату, как во дворе послышался шум и удаляющийся топот копыт.

Я глянул в затянутое мутным пузырем окошко, прорезав дырку кинжалом: в тусклом свете факела, что держал в руках конюх, было видно немного, но можно было разглядеть, что лошадей у коновязи уже нет, а во дворе толпится семеро невысоких коренастых горцев. Они выводили таких же низкорослых и коренастых коней из конюшни. Трактирщик метался между ними, бия себя в грудь. В лицо ему хлестнула плеть, и толстяк упал, отполз на четвереньках с дороги. Едва скрылся с глаз последний всадник, трактирщик бросился вместе с конюхом закрывать ворота.

— Если бы у Ионта была такая же дисциплина в армии, он не завоевал бы и ступеньку трона! — я уже не мог сдерживать раздражение.

— У львенка зачесались клыки? Растешь!

— Я не дарейли сферы существ! — огрызнулся я.

— Львенок — твое прозвище в Сферикале. Ионта Завоевателя звали Ардонским львом.

— Я не связан с ним родством.

— Что-то и он передал тебе. Я не знаю таинств Гончаров, зато знаю, что они много лет пасли Ионта, чтобы получить наследника императора — дарэйли. Духовную квинтэссенцию Завоевателя. Может быть, ты принадлежишь сфере Логоса, Райтэ? Надо будет проверить. Слышал я: Ионт работал с кругом власти.

— Мне не нужна империя! Я даже готов вступить в армию Нертаиля. Раз дед стал жрецом, теперь он мой враг. И с армией Стигана я захвачу замок Энеарелли.

— Дался тебе этот замок! Зачем?

— Родовое гнездо все-таки… — пробормотал я, сам не понимая, почему стремление любым способом попасть в замок превратилось в навязчивую идею.

— Эх, напрасно я рекрутеров распугал. Записались бы сейчас в королевскую гвардию, не меньше. Ну, будем надеяться, они вернутся к утру с подмогой. Не оставят же они нас теперь без присмотра.

— Я бы не оставил. И бежать бы не стал. А они даже охрану вероятным лазутчикам не поставили.

— И что бы ты сделал на их месте? — заинтересовался рыцарь. — Силы-то неравные. Их амулетики, на которые они надеялись, защищают только от слабого дарэйли, а столкнулись эти вояки с превосходящей силой. Они не могли этого не понять, когда протрезвели от страха. Оружие у них тоже было вроде как заговоренное. От демонов, — усмехнулся дарэйли.

Подумав, я сказал:

— На их месте я отправил бы за подмогой пару человек, а остальных солдат оставил бы охранять. Но я помню и другую тактику, бесчестную … Ионт таскал нас за собой во все походы, и мы с братом видели, как была взята северная крепость Орхант, считавшаяся неприступной. Император сделал вид, что отступил, выждал неделю и подослал людей отравить колодец. В крепости остались только трупы.

— Война без правил, как против крыс… — процедил Ринхорт. — Ты считаешь, если отряд рекрутеров сбежал, не оставив охраны, это может быть не трусость, а обманный маневр?

— Перед отходом они могли договориться с трактирщиком отравить питье. Остается дождаться, когда враги ослабеют, и тогда вернуться и захватить.

— А что не сразу отравить насмерть?

— Бесчестно. Яд нужен для того, чтобы уравнять силы и драться на равных.

— Глупость. Запомни, на войне равных нет! — рубанул он ребром ладони по столу. — Побеждает тот, кто сильнее.

— Или хитрее. Я помню.

— Хотя в хитрости нет чести. А ведь ты, Райтэ, весь в творца — Ионта Завоевателя. У него тоже были странные понятия о чести и бесчестии.

Меня передернуло от отвращения.

— Я только предположил, что бы сделал на месте слабых. Но я не на их месте, я — темный дарэйли.

Ринхорт сел на лавку, задумчиво запустил пятерню в смоляные волосы.

— Может быть… Но вернемся к нашей цели. Доберешься ты до замка и что дальше? Сдается мне, ты подходишь к задаче не с того конца, Райтэ. Невозможно выловить и убить всех слуг Эйне. Я тебе уже говорил: среди них много стихийных, живущих вне Сферикала. И знания Гончаров не уничтожить навсегда, жрецы будут появляться снова и снова. Это вечная война. А мы не вечны. Надо взять в плен Гончара и допросить.

Я не успел ответить. В дверь постучали, Ринхорт милостиво разрешил войти, и счастливый толстяк вплыл с полным ароматной еды подносом в руках. Похоже, багровая полоса на щеке от плетки его совсем не огорчила.

— Лучшие куски окорока — вам, сьерр! — провозгласил он, ставя поднос на стол. — И вино за счет заведения. Если б не вы, и щепки бы не осталось от моего двора. А ваш золотой принес мне удачу. Эти разбойники все оплатили и сгинули, лиходеи!

— Когда успели? — поднял бровь Ринхорт.

— А… дык… когда уезжали, — хозяин прикусил язык.

Воздев глаза к потолку, рыцарь устроил сеанс ясновидения:

— Кошель, набитый золотом, ты нашел у самых ворот, когда их запирал. Ремешок оборвался.

Щеки трактирщика побагровели так, что свежий след от плетки потерялся.

— Так, сьерр Гончар. Сейчас принесу золотишко-то, все верну до монеточки. Я ведь сразу понял, что без вас не обошлось, сохранил, чтоб не потерялось. Принесу я.

— Не суетись. Можешь оставить себе.

— Благодарствую, сьерр Гончар! — трактирщик едва не распластался на полу в поклоне.

Ринхорт поморщился:

— Вино выпей сам за мое здоровье, а мне пришли с кем-нибудь кувшин молока. Только не тех двух продажных девок посылай, я брезглив. И еще нужна новая одежда для моего раба. Рубаха, штаны и куртка. И башмаки из хорошей кожи.

— Будет сделано, сьерр! — трактирщик попятился к двери, низко кланяясь, но был остановлен.

— Куда это ты? А как же выпить за мое здоровье? — прищурился Ринхорт и протянул забытый на столе кувшин.

Пухлые руки мгновенно побледневшего толстяка юркнули за спину.

— Дык, потом я, пренепременно! Дела у меня еще.

— Пей сейчас! — Ринхорт схватил его за шкирку и поднес кувшин к трясущимся губам трактирщика. — Какие могут быть дела? У тебя, кроме нас, постояльцев не осталось.

Колени человека подогнулись, глаза выкатились от ужаса, он кулем повис в крепкой руке, хрипя:

— Пощадите, сьерр Гончар! Приказали мне, не хотел я! Зелье там сонное подмешано. Заставили меня, сьерр… сказали — шкуру сдерут, сгноят всю семью, детишек… Пощадите!

Ринхорт разжал руку, и трясущаяся туша с грохотом упала, поползла к его ногам. Отпихнув причитавшего трактирщика ногой, рыцарь спросил:

— Какая тебе разница, кто сдерет с тебя шкуру? Когда они вернутся?

— Утром, после восхода. За вами и новобранцами. С подмогой придут, я слышал.

— Значит, их лагерь совсем близко?

— В десяти верстах к западу, сьерр Гончар.

— Вели конюху держать наших коней наготове. Кроме того, нам понадобится еще одна лошадь, — черные глаза сверкнули. — Еда тоже отравлена?

— Нет, сьерр, только вино!

Ринхорт, отхватив кинжалом полосу от куска мяса и подцепив его острием, протянул трактирщику:

— Ешь!

Толстяк, схватив угощение, запихал его в рот, разжевал, давясь, и проглотил.

— Видете, сьерр Гончар, чистое оно, клянусь!

Отпустив трактирщика, не помнящего себя от счастья, что остался жив, рыцарь рухнул на лавку.

— Ты был прав, Райтэ. Ну что, уйдем сейчас или дождемся утра и продолжим переговоры?

— Подождем. А лошадь еще одна тебе зачем? — полюбопытствовал я, сняв пояс с мечом и с наслаждением растянувшись на жестком топчане, прикрытом соломенным тюфяком и покрывалом из мешковины. В просторной комнате стояла еще кровать, но я же здесь вроде как раб, мне полагается быть скромным.

— Пригодится, — загадочно ухмыльнулся дарэйли. — Садись к столу, поешь.

— Я лучше лежа.

— И кто учил тебя этикету, бывший принц? — скорбно вздохнул железный рыцарь, щелчком пальцев отправляя мне медный поднос с едой. Сам же, сняв перевязь с мечом и положив его на лавку вместе со жреческим знаком, приник к окну, что-то там высматривая.

— Бывшему можно и без этикета, — парировал я, водрузив поднос на живот и разделывая кинжалом сочный кусок мяса. — А ты не присоединишься к трапезе?

— Я не голоден.

— Боишься, что окорок все-таки отравлен?

— Парами железа надышался, — хохотнул Ринхорт и решительно направился к выходу, но остановился посреди комнаты, воззрившись на плотно сколоченные дверные доски. Щеколда под его взглядом ожила и беззвучно поползла в сторону. Указательным палецем дарэйли нацелился на скобу дверной ручки и поманил ее к себе.

Дверь распахнулась. Служанка, стоявшая за ней с занесенным для стука кулачком, пискнула от неожиданности и отшатнулась, расплескав жидкость из прижатого к груди кувшина. На блузе растеклось пятно.

— Заходи, девушка, — сказал Ринхорт.

Я едва узнал тощую конопатую Щепку: перемены были разительными и не в лучшую сторону. Простое платье сменилось на юбку и блузу с низким вырезом, поверх которой был надет корсет со шнуровкой, только подчеркивавший выпирающие ключицы и худобу нескладной фигуры с распущенными русыми волосами, окутавшими плечи. Брови девушки были неумело подведены угольком, щеки подрумянены. Но на левой щеке румянец алел куда ярче, чем на правой, и явно напоминал след от пощечины. А на ресницах дрожали слезы.

Ступив несколько робких шагов внутрь комнаты, служанка споткнулась и не упала лишь потому, что Ринхорт успел ее подхватить. Объемный сверток, с трудом удерживаемый локтем девушки, выпал, а остатки молока из кувшина оказались на плаще Ринхорта.

— Простите, сьерр! — задрожал тонкий голосок и умоляюще заломились брови. — Я нечаянно, я постираю!

— Разумеется, — лицо рыцаря стало каменным. — Как твое имя?

— Ханна. Я прямо сейчас постираю. К утру высохнет, сьерр.

— Не сомневаюсь. Ты не против, если я помогу тебе… высушить? — Ринхорт, приподняв ее голову за подбородок, заглянул девушке в глаза, и мне сразу стало ясно, почему темных дарэйли в народе считают демонами-искусителями. Еще бы кто-то из девиц сопротивлялся, когда на них смотрят такими жгучими, парализующими всякие возражения очами.

— Не против, — прошептала несчастная жертва.

Уходя вместе с девицей, Ринхорт оглянулся и подмигнул, распорядившись:

— Запри дверь и никому не открывай.

Я поднял сверток, развернул: там были полотняные штаны, рубаха и стеганая куртка. Не дойдя до двери, я споткнулся на том же месте, что и служанка, и едва не въехал лбом в стену. Дьявол! Из половицы торчал толстенный гвоздь. На моих глазах, пока я потирал ушибленный палец, гвоздь втянулся в доску. Ну, Ринхорт! Убить бы этого железного шутника!

"И зачем ему приспичило сушить этот дурацкий плащ? Как будто без него не высохнет! — проворчал я про себя, заперев дверь и принимаясь за прерванную трапезу. — Все-таки он — беспечный сумасшедший! Тут за нами с одной стороны жрецы гонятся, с другой — королевская армия придет нас убивать, а ему чистенький плащ понадобился!"

В глазах сыто поплыло, а в желудке возникла немыслимая тяжесть, придавившая тело к топчану так, что и пошевелиться казалось невозможным. Кажется, я пожадничал, слопав весь окорок. Глаза слипались.

"А ведь трактирщик солгал, Райтэ!" — сонно пошевелился внутренний голос.

Отшвырнув поднос, я заставил себя встать. Шатаясь, изо всех сил удерживая сознание, не давая ему опрокинуться в сон, дополз до окна и, сломав деревянную раму, высунулся. От ночной прохлады стало полегче. Так. Что там надо делать при отравлении? Два пальца в рот? Нехорошо блевать в окно, но мне не до правил приличия. А еще кто-то говорил, что я — коварный злодей…

И воды бы, воды…

Кажется, я все-таки уснул: мне привиделось, что в лунном свете струится через двор бесконечная серебристо-черная лента.

Глава 7

Я очнулся от кошмара — опять снился предсмертный стон матери, два пронзивших ее изнутри крыла света и ледяные глаза отца, произносившего заклинание: "Dha'einnera Laurreia'tier'rat! F'iar raiel'le l'erto Lenneri'jaa!". Смысл слов куда-то уплывал. Я видел себя, лежащего в начертанной кровью рунной вязи. Мир вокруг вращался, как огромный гончарный круг, и звездная спираль из света и тьмы свивалась, ввинчивалась прямо в сердце, раздирая его пылающей болью.

Открыв глаза, я долго пялился в дощатый потолок и не мог сообразить, где нахожусь и почему мне так плохо. Во рту горел пожар, нутро выворачивало. И почему-то острой болью жгло шейную мышцу, словно туда вонзили раскаленную двузубую вилку.

Закашлявшись, я повернулся на бок и едва не грохнулся на пол: привык за неделю путешествия спать на голой земле.

— Осторожно! — чья-то маленькая холодная рука удержала меня за плечо, вытерла мне губы влажной тканью. Голос был женским и откуда-то знакомым.

В полутьме, подсвеченной огарком сальной свечи, стоявшей на столе, алели угольки глаз. Потом я разглядел хищные черты склоненного надо мной лица, заплетенные во множество косичек черные волосы, щекочущие мне кожу. И лишь тогда осознал, что я полностью обнажен. Покрывала поблизости не оказалось. Прикрылся рукой.

— Шойна? Что ты тут делаешь?

— Тссс, тише! — прошипела змеиная дарэйли, обнажив два острых клыка, и я заметил, что ее губы испачканы чем-то багровым. Она слизнула раздвоенным языком капельку, стекавшую по подбородку. Тихо засмеялась: — Надо же, как все удачно!

— Что тут удачного?

— Разве не удача — найти тебя одного, принц, и в таком беспомощном состоянии? Ринхорт тебя предал, променял на первую же попавшуюся шлюшку. Скажи мне спасибо, я высосала яд из твоей крови.

Ее прохладные пальчики коснулись моей шеи в том месте, где я чувствовал жгучую боль, и сразу стало легче, как будто выдернули воткнутую вилку.

— Спасибо, Шойна. Как ты тут оказалась, да еще так вовремя?

— Ничего странного. Я быстро догнала вашу милую компанию и следила издали.

— Зачем?

— За этим, — одним скользящим движением она оказалась лежащей рядом.

Если бы Ринхорт не показал мне в свое время, как дарэйли раздеваются, я был бы окончательно выбит из колеи: серебристо-черные чешуйчатые доспехи словно пошли рябью и всосались в тело Шойны.

Ее кожа разгладилась, стала матово белой и шелковистой. Меня бросило в пот, а обнаженная Шойна тихо рассмеялась грудным смехом, от которого стало еще жарче, и ее раздвоенный язычок замелькал, едва касаясь моего тела.

— Такой свеженький, такой невинный мальчик, не испорченный жрецами, — обдало мое ухо горячим шепотом. — Разве я могла упустить такую добычу? Я буду твоей первой женщиной.

"О, какая смешная добыча! Подари мне этого однокрылого уродца, папа, я хочу такую игрушку!" — вдруг долетел звонкий голосок из другого мира десятилетней давности и тут же растаял, оставив в груди щемящее эхо.

Шойна легла сверху и впилась в губы. Ее язык, проникший в рот, казалось, вынимал из меня душу. И это чувство было странно знакомым. "Это уже было, Райтэ!" — вспомнил я, но невнятный образ той, другой, спугнуло новое ощущение — Шойна склонилась к низу моего живота, и ее губы и язык вытворяли что-то немыслимое. Не желая, чтобы все кончилось так быстро, я потянул девушку к себе, и тут же острые клыки вонзились в мое плечо, и по телу пополз холод. Я не мог пошевелиться. Дарэйли приподнялась, заглянув мне в глаза, недовольно скривила окровавленные губы:

— Ты своевольничаешь, моя добыча! Придется тебя наказать.

Дальнейшее стало медленной пыткой. Перед глазами все расплывалось, сердце лихорадочно стучало в ледяную корку неподвижного тела, а в чреслах полыхал пожар, разгоравшийся от движений Шойны до непереносимой боли и сменявшейся столь же мучительным наслаждением. Тварь! Какая же она тварь! Как же я ненавижу эту ненасытную гадину.

— Ты будешь моим дарэйлином, мой маленький принц, — шептала она. — Дарэйлин — это куда больше, чем любовник. Это заменяющий убитую половину нашей души. О-о-о!

Она замерла, закрыв глаза, из ее спины вырвалось черное и острое, как гребень огромного ерша, крыло.

— Ты подаришь мне империю, Райтэ? — улыбнулась Шойна, и ее коготь прочертил багровую полосу на моей груди. — Корона императрицы — достойный меня свадебный подарок. Как ты считаешь, Ардонский львенок?

Ее змеиные глаза ало светились. Но на мгновенье их затмили глаза другой женщины, сиявшие, как звезды. Той, за чьей спиной струились потоками лунного света два крыла.

"Ты станешь моим консортом, однокрылый, только в том случае, если сумеешь совершить нечто такое, что заткнет пасти моим зубастым лордам, — слышал я иной женский голос, бархатный и глубокий, как ночное небо. — Иначе они тебя разорвут, даже я не смогу удержать их гнев. Как насчет того, чтобы подарить мне небольшой… мир? Твой Подлунный мир в качестве свадебного подарка — вещица, вполне достойная твоей королевы. Ты подаришь мне мир, моя любимая игрушка?"

Кажется, мне крупно не везет с девушками, — осторожно вздохнул я.

Свеча совсем догорела и едва мерцала, умирая, но в комнате не стало темнее. Откуда-то брезжил слабый свет. Я с трудом скосил сухие, словно в них насыпали песок, глаза на окно: еще не рассвело. Странно.

Шойна наклонилась, заслонив подробности окружающего мира водопадом косичек, колыхавшихся, как сотни змей.

— Ты же можешь говорить, Райтэ, не притворяйся. Ты согласен стать моим дарэйлином?

— Разве тебе требуется мое согласие? — слова выдавились с трудом, и я не узнал свой хриплый голос. Горло саднило, язык распух от жажды, и смертельно хотелось раздавить женщину, оседлавшую мои чресла.

— Да или нет? — сверкнули клыки.

— Не представляю, как я в одиночку завоюю империю.

— Нам поможет Сферикал, если ты согласишься, — пальцы Шойны заскользили по моему телу, намереваясь продолжить пытку. — А ты согласишься, милый мой принц.

— Когда они поймали тебя?

— Довольно быстро. Линни удалось сбежать, а я попалась. Зря я не дала тебе вассальную клятву. Впрочем, они обещали оставить тебе относительную свободу и не сильно досаждать мне, если я стану твоей дарэйлиной.

— На каких условиях? — задыхаясь от ее ласк, спросил я. Ненасытная тварь!

— Ты вернешь захваченных дарэйли и поклянешься больше не покушаться на собственность жрецов. Ну, и отдашь им власть в восстановленной Ардонской империи, где ты формально будешь числиться императором.

— А если я не соглашусь?

Она засмеялась, качнув бедрами:

— Твоя смерть будет сладкой, мой принц. И только тогда я позову жрецов. Умереть от любви — что может быть прекраснее?

Лжет. Если бы ей приказали убить меня, она бы не стала высасывать яд. Или ей так хотелось помучить меня перед смертью? Интересно, сколько жрецов ждут ее сигнала? А там и королевские рекрутеры подоспеют, будет весело.

— Соглашайся, Райтэ, — ее зубки чуть прикусили ухо. — Если твоей сущности необходимо убивать, тебе позволят воевать сколько угодно. Во благо Сферикала. Ты сможешь расширить Империю хоть на весь мир.

— Зачем? Я никого не хочу убивать.

— Да неужели? А лучники из отряда жреца Врона? В том лесу опять никто не уцелел, мой кровожадный мальчик.

Я молчал с минуту, пытаясь осознать ее слова.

— Ты сама должна понимать, что ни я, ни Ринхорт их не убивали.

Она в задумчивости провела коготком по моей груди.

— Когда я уходила через лес, то ни на кого не наткнулась. То ли они разбежались, то ли были уже мертвы, а мертвечина меня не интересует, могла и не заметить. А ты в это время оставался с нашими. Они бы не допустили. Наверное. Но тогда кто их убил, Райтэ? Только ты у нас — неизвестная сущность. Но тебя сотворил Завоеватель. А что нужно было такому, как он? Оружие! Небывалое и смертоносное оружие. Сьент в этом уверен.

— Будь он проклят! — вырвалось.

— Ты меня безумно возбуждаешь, когда злишься! — она засмеялась, до крови вонзила в мои плечи когти и резко, с жадностью, задвигала бедрами.

Я скосил глаза на окно. Кажется, скоро рассветет. Сияние разгоралось. И вдруг я понял, что могло так светить: камень Ллуфа в жреческом круге, валявшемся на лавке под окном! Значит, он совсем близко.

"Ну же, Райтэ, хватит расслабляться! Разлегся под девкой!" — пнул меня по мозгам внутренний голос. Я уже мог пошевелить кончиками пальцев, но оцепенение отпускало очень медленно. Прикрыв глаза, попытался сосредоточился. Главное, чтобы Шойна не заметила, а то снова покусает, зараза. Сквозь ресницы я наблюдал за ней, дожидаясь, когда она забудется на пике наслаждения и закроет глаза. Движение, если я смогу поднять руку, будет наверняка замедленным, а лишняя секунда мне не помешает.

Когда она застонала, запрокинув голову, я резко, как мог, вскинул руку, вложив в удар ребра ладони всю злость, на какую был способен. Шойна всхлипнула, рухнув на пол с перебитым горлом. Из ее рта хлынула кровь, ноги и руки судорожно задергались, скребя когтями по доскам.

Я с трудом сполз с топчана, попытался добраться до меча, но упал рядом с агонизирующей дарэйли. Силы, накопленные для одного удара, выплеснулись, а больше у меня не осталось. Совсем.

Бульканье и скрежет стихли: змеиные глаза закатились. И сразу меня отпустило, словно парализующий яд ушел из крови вместе с последним вздохом Шойны, зато уже ничто не глушило дикую боль в чреслах.

Никаких иллюзий по поводу смерти дарэйли я не испытывал: вспомнилось похожее на пантеру существо, разрубленное мечом Ринхорта и восстановившееся из растерзанных ошметков. Чтобы убить ее наверняка, надо отрубить голову. Но я не мог. Девушка не виновата в том, что с ней сделали. А в том, что она сделала со мной, больше виноват я сам.

Дотянувшись до меча Ринхорта, я сдернул его на пол, вытащил клинок и провел пальцем по лезвию. Брызнула кровь.

— Дьявол тебя задери, Ринхорт! Если ты сейчас не поймешь, что мне нужна помощь… мы оба пропали.

Однако на вассала надейся, а сам не стой столбом. Тут я заперт, как в ловушке с гюрзой, временно лишенной признаков жизни. Поднявшись, я кое-как оделся, пристегнул меч к поясу, прихватил и клинок Ринхорта и, шатаясь от слабости, направился к двери. Едва я протянул руку к задвижке, как железная полоса зашевелилась сама, выползая из паза.

Я не успел возгордиться тем, что у меня получилось сдвинуть железо, не прикасаясь: дверь так же сама распахнулась, явив взгляду зевающего в кулак Ринхорта в помятом, должен заметить, плаще.

— Что случилось, Райтэ? Почему ты такой побитый и куда собрался с мечами?

Я молча показал на жреческий знак. Камень Ллуфа стал еще ярче. Глянув через мое плечо вглубь комнаты, рыцарь смачно выругался и, выхватив клинок из ножен, попытался через меня перешагнуть, но я уперся.

— Пусти! — двинул он плечом. — Надо ее прикончить.

— Не надо.

— Ты делаешь ошибку: оставляешь врага за спиной.

— Одной больше, одной меньше… — махнул я рукой.

Его взгляд скользнул по моей искусанной шее.

— Ясно. Это лечится только одним способом. Отойди, Райтэ!

— Я разберусь с этим сам!

Мы бы еще препирались, но в комнате раздался высокий, на грани слышимости, свист, от которого мороз драл по коже и кишки сворачивались в дрожащий ком. И сразу по всему селу завыли собаки.

— Поздно! — Ринхорт захлопнул дверь и поволок меня за руку к лестнице черного хода, шепотом винясь и проклиная себя за все хорошее (и тут я был с ним согласен, да еще и не в таких выражениях). Ноги вняли моей беззвучной просьбе и с каждым шагом шевелились быстрее. На лестнице я все-таки споткнулся и вылетел в дверь кубарем.

Во дворе послышался громкий стук в ворота. По-моему, так их просто ломали.

* * *

Подхватив меня поперек поясницы, железный рыцарь рванул к конюшне, и там так цыкнул на сонного конюха, что тот мигом проснулся и вывел из стойла коней. По счастью, перепуганный трактирщик на всякий случай не забыл о пожеланиях "жреца", и жеребцы стояли уже оседланными, оставалось только подтянуть подпруги и обмотать копыта тряпками. Вывел он нам и третьего коня — полудохлого заморыша.

— Ханна! — шепотом позвал Ринхорт, глядя вверх, на сеновал. — Спускайся, уходим!

Нет, он точно свихнулся, — решил я, глядя на тощую фигурку в мужской одежде, спрыгнувшую с сеновала. Нахлобучив на голову колпак, конопатая девица с трудом упихнула под него русую гриву вместе с застрявшими в ней соломинками.

Пока рыцарь помогал конюху, а идиотски улыбающаяся Щепка увязывала узел, от которого пахло хлебом, я, зачерпнув ковшом грязной, разившей навозом воды из бочки, наконец-то напился (ну, покрутит живот, зато тут точно нет снотворного!) и прильнул к щели в досках.

Двое слуг открыли створки уже трещавших под ударами ворот, и во двор въехали пятеро всадников в плащах с откинутыми капюшонами. Четверо из них были нечеловечески красивы. Особенно, девушка в темно-сером переливчатом плаще под цвет косы и юноша с длинными, очень светлыми волосами с двумя косицами у висков.

Единственный, кто, как мухомор в розарии, отличался от дивных всадников — курчавый, довольно грузный, но с массивными плечами борца, мужчина лет тридцати. В разошедшихся на широкой груди складках его плаща поблескивал жреческий знак.

Ринхорт, быстро справившись с конем, тоже оценивал обстановку, всматриваясь сквозь щель в гостей.

— Вот и жрец Авьел, иерарх сферы Элементов, — шепнул он. — Остальные — дарэйли. Я точно знаю сущность только одного из них. Вон тот белобрысый парень — это Ллуф.

Ох, как мне стало плохо! Я не мог понять, почему это имя вызывает у меня такие мрачные ощущения. "Неужели ты его боишься, Райтэ?" — фыркнул внутренний голос, которого, между прочим, не просили лезть со своим мнением. И без него тошно, как никогда в жизни. Ну, может, еще за Вратами бывало, не зря же я бежал из Линнерилла и все забыл. Почти все.

Во дворе раздавались тихие голоса: жрец что-то спрашивал у подбежавшего и отчаянно зевающего трактирщика, мявшего в руках ночной колпак. Ллуф, застывший как мраморная статуя, разглядывал окна второго этажа. Внезапно он повернул голову, и мне показалось, что беловолосый дарэйли, чуть скривив в усмешке губы, смотрит прямо на меня жутким, неподвижным взглядом мертвеца.

"Серебряная" девушка тоже, чуть прищурившись, вперила взгляд в конюшню, но, спросив о чем-то у Ллуфа, отвернулась. Знак Пронтора оставался в доме, а остальное, похоже, не интересовало рабов иерарха. Тот был чем-то недоволен, скривил толстые губы и распорядился хриплым каркающим голосом:

— Расплатись с этим лживым ничтожеством, Луана.

Красавица в темно-сером, наклонившись в седле, коснулась головы трактирщика, и тот мгновенно почернел, застыв железной статуей с ночным колпаком в руках. Конюх, тоже подглядывавший в щель за гостями, ожидая знака принять лошадей, всхлипнул от ужаса и зажал себе рот, а Щепка, побледнев, свалилась в обморок.

— Понятно, это дарэйли металла, хранительница, — пояснил Ринхорт и подозвал трясущегося конюха. На беспамятную девчонку он решил пока не тратить времени. — Если хочешь жить, человек, слушай внимательно. И ты, будущий княжич.

Объяснив, кому что делать, рыцарь выскользнул в заднюю дверь так стремительно, что я не успел ничего сказать. Не нравилось мне все это. Лучше бы мы сразу сбежали, пока ворота были открыты. Хотя… Ринхорт наверняка больше знает о способностях этих дарэйли, сам из сферы Элементов, и не хотел бы я иметь такого врага.

Плеснув на Ханну воды из той вонючей бочки, конюх привел ее в чувство. Мы, стараясь не шуметь, вывели коней в заднюю дверь, откуда нас не должны были увидеть, и прислушались.

Ни звука со двора не доносилось. Неизвестность мучила. Я снова ощутил себя, как в детстве в каменной ловушке Лабиринта, когда вокруг — тьма и страх. Во мне самом — тьма и страх.

Пять дарэйли, если считать Шойну, должно быть, очень злую Шойну. Да и жрец силен, и с мечом. И почему так задержались рекрутеры? Столкнуть бы их сейчас лбами… Впрочем, рассвет еще только занимался. Кошмарно длинная ночь!

И утро не лучше.

Я сунул поводья белого жеребца конюху, а сам пробрался между конюшней и забором и выглянул из-за угла. Один из дарэйли, крадучись, огибал дом, направляясь к черному ходу. Две девушки, жрец и Ллуф спешились и, привязав лошадей к коновязи, входили в парадную дверь.

По примятой полосе травы вдоль забора среди зарослей колючего бурьяна я понял, что Ринхорт прокрался там ползком, — видимо, воспользовавшись тем, что всадники, обойдясь без конюха, были заняты лошадьми, — а открытое на торце здания окно кухни подсказало, как рыцарь проник в дом, умудрившись остаться незамеченным.

Я ждал обещанного сигнала, но было подозрительно тихо. Очень нехорошая тишина.

Наконец, в окне второго этажа появилась фигура: Ринхорт! Живой, но почему-то голый. Нет, у Шойны времени бы не хватило, — прыснул я, тут же заткнув смешок ладонью — да и окно это ближе к торцу, а наше, сломанное ночью, зияло куда правее.

Он выбрался на крышу, беззвучно (а, вот почему он избавился от железной "кожи"!) пробежал до сломанного окна и с кошачьей ловкостью запрыгнул в комнату. Вот тут у меня вспотели ладони от мучительного ожидания: как он справится с ядовитой дарэйли, если она уже восстановилась? Чудовищно, но я беспокоился за обоих.

Я досчитал до пяти, когда мой друг снова появился. Долговато. Ему как раз хватило бы времени отсечь Шойне голову, если она все еще беспомощна. Забравшись на крышу, дарэйли оглянулся на конюшню. Я махнул рукой, показав, что готов.

Раскрутив в руке цепь со знаком Пронтора, Ринхорт метнул его. Диск глухо ударился о доски. Подобрав его с земли, я во весь дух побежал назад, к белому жеребцу.

Но дальше в нашей и без того не идеальной импровизации возникла заминка: конюх, вернувшись после того, как тихо открыл ворота, зачем-то забрался в седло.

— Слазь! — шепотом приказал я, пытаясь привязать к узде цепь со жреческим знаком Пронтора.

— Еще чего! Я не дурак! — оскалился мужик. Вырвав из моих рук цепь с сияющими камнями — наверняка решил, что дорогая вещь — конюх вонзил шпоры в жеребца и погнал его к воротам.

— Не дурак, но труп! — огорчился я.

Но мужик уже скрылся, вне себя от радости, что удалось не только вырваться от демонов, но и остаться с прибылью. Плюнув, я побежал на угол конюшни и залег, распластавшись в бурьяне. Ненадолго же мне новой одежды хватает!

Очень скоро из дома пущенным из пращи камнем вылетел Ллуф и, отвязав своего коня, помчался в погоню. Следом из двери вывалились две девушки и жрец. А на них с крыши прыгнул Ринхорт, на лету принимая жутковатую боевую форму, в какой я его видел только при первом знакомстве.

Рыцарь свалился не просто так — целил в жреца. Если бы он его сразу убил, его рабы, оставшись без хозяина, попали бы под "смертное" заклинание. Но иерарх успел отпрыгнуть. Впрочем, потери среди врагов уже были: заслонившее жреца тело одной из девушек билось в конвульсиях на земле, из шеи бил фонтан крови, а отрубленная голова со срезанными рыжими волосами щерилась в небо смертным оскалом. Ринхорт сцепился с той, что была в темно-серых, под цвет волос, латах — Луана не давала ему подобраться к хозяину.

Два дарэйли металла, как рассказывал мой друг, могут биться почти вечность, если их силы равны. Грохотало так, что болели уши, и приходилось держать рот открытым, чтобы не лопнули перепонки. Вспарывали воздух десятки созданных или призванных мечей и тут же рассыпались веером раскаленных капель металла, и меч рыцаря скрежетал, отражая новые клинки. Над некоторыми Ринхорту удавалось перехватить власть, и они летели в сторону метавшегося по двору жреца, но Луана окружила его щитами, висевшими в воздухе, и оружие отскакивало, чтобы снова попасть под ее власть.

Там, где дрались два "железных" дарэйли, вскоре ничего невозможно было разглядеть, кроме смертоносного вихря, сверкавшего стальными и алыми вспышками, клубившимся черным горячим дымом. Запахло, как в кузнице. Иногда из вихря вылетала девичья фигура, катилась по земле, но быстро поднималась.

И никто, — вдруг осознал я, — ни один человек не выбежал на этот грохот и лязг из дома, даже не выглянул в окно. Словно все слуги были уже мертвы, как их хозяин.

Луана, уходя от атаки Ринхорта, налетела на статую, обрушила ребро ладони на макушку, и статуя рассыпалась в облаке искр на десятки лезвий, тут же метнувшихся в атакующего рыцаря. На землю опали тряпичные клочки — все, что осталось от трактирщика. Ринхорт взмахом меча отвел стальной смерч и швырнул в Луану уже водопад раскаленных капель. Как они не подожгли дом — оставалось для меня загадкой.

"Почему Ринхорт не расплавит ее доспехи так же, как клинки?" — недоумевал я, пока меня не осенило, что он не хочет ее убивать. "А его, значит, можно убивать!" — разозлился я.

Моя ладонь обхватила рукоять меча. Он дрожал, и я, заметив, что из железа вокруг остались только вилы, воткнутые в кучу навоза, смешанного с соломой (видимо, оба дарэйли металла оказались брезгливы), догадался, что мой клинок удерживает на месте воля Ринхорта. Даже не сомневался, кто из "железных" сильнее. Количество клинков явно уменьшилось, а количество расплавленных и остывающих железных потеков на земле, наоборот, увеличилось. Движения девушки замедлились — Луана иссякала.

Наблюдая краем глаза за боем и прыгающим по двору жрецом, я осторожно осмотрелся: где-то еще прятался его четвертый раб и, может быть, еще Шойна, если мой друг ее не обезглавил.

Иерарх Авьел, отбежав от мечущегося стального смерча к самой конюшне, прорычал, выметнув руку:

— Ксантис, убей его!

— Не могу, господин, — донесся сквозь лязг и скрежет глухой крик. — Они слишком плотно сцепились.

Ага, вот он где — за углом дома и тоже прикрыт щитом.

— Луана, отступай! — снова крикнул жрец.

Девушка отпрыгнула, перекувырнувшись, и побежала к воротам. Выступивший из-за угла Ксантис взмахнул вытянутой к Ринхорту рукой, и тут же застонал, рухнув на колени — в его плечо, пролетев над краем щита, вонзился клинок. Но и Ринхорт вдруг провалился — под его ногами гулко треснула и разошлась земля.

Луана вздохнула, обрушив в трещину стальной поток, заполнивший ее до краев, и повернулась к жрецу, ищущим взглядом обшаривая строение за его спиной. Меч в моей руке шевельнулся. "Мать моя, давшая жизнь, и великая мать, давшая душу! Что же делать?" — взмолился я, сжав изо всех сил выдавшее меня оружие, которое в любой момент могло вырваться и вонзиться мне в брюхо. В конюшне кто-то тоненько вскрикнул, послышался шум падения. Я и забыл, что там прячется Щепка. Наверняка у девчонки нервы не выдержали.

Авьел приказал:

— Ищите принца! Он должен быть здесь.

В ворота неспешно вошел гнедой жеребец Ллуфа, тащившего за узду белого жеребца. Конь, доставшийся мне от жреца Врона, едва переставлял копыта. Его хребет прогибался под тяжестью ноши — каменной фигуры конюха с перекошенным от страха, навеки застывшим белым лицом с открытым ртом и выпученными глазами. В руке статуи болталась цепь с жреческим диском.

Иерарх оглянулся на Ллуфа. Луана побежала к входу в конюшню, а там — беззащитная девчонка. Горло сдавил спазм. Если вот эти дарэйли-убийцы, прикосновением превращающие живую плоть в камень или железо, считаются ангелами-хранителями, то кто тогда демоны?

"Что стоишь, идиот?" — спохватился я. Подыхать, так с мечом, а не грудой обращенного железа. Боги, как не хотелось умирать! В груди опять полыхал знакомый огненный комок отчаянья, ненависти и гнева, а глаза страшно жгло. Был только один достойный способ избавиться от этой боли и всего остального разом.

— Оглянись, жрец! — позвал я, выпрыгнув из-за угла.

Авьел повернулся и тут же отпрянул с перекошенным лицом. Вскрикнул:

— Убейте его!

Меч в моей руке дернулся вперед, я едва его удержал. Горло жреца чудом уцелело. Неужели Ринхорт жив и как-то чувствует мой клинок? Но оружие тут же повело в сторону, выламывая из руки. Вцепившись в извивающийся, как взбешенная змея, меч, я прошипел:

— Защищайся сам, трус! Вызываю тебя на честный бой.

"Ага, жреца. На честный. Бой. Вот дурак!" — заныло что-то в самых пятках. Уж не душа ли?

Потное лицо Авьела побагровело, губы зашептали что-то беззвучное. Рука скользнула к поясу, нащупывая оружие, и вдруг повисла плетью.

— Кто… ты? — прохрипел он.

— Райтегор. Дай мне свой знак, Гончар, и я не буду убивать тебя.

Меч перестал вырываться. Я протянул к жрецу левую руку, краем глаза заметив, как остолбенело остановились поодаль дарэйли, даже Луана, успевшая подбежать ближе всех. Сейчас вышибет клинок одним взглядом, и… А почему это она с таким непонятным блеском в глазах смотрит на Авьела?

Жрец, дернувшись, замер как парализованный, словно его укусила невидимая Шойна. Его лицо вдруг посинело, выпученные глаза остекленели, колени подломились, и он упал. Мертвый.

Я ничего не понимал. Его никто и пальцем не коснулся! Да и острие лишь оцарапало шею — одна капля вытекла из ранки, не больше. Притворяется? Нащупав жилу на шее иерарха, я проверил: сердце не билось. Выпрямившись и сжав в ладони сорванный жреческий диск, я оглядел освещенный утренним солнцем безмолвный двор, расчерченный глубокой трещиной, поглотившей моего друга. Прости, Ринхорт, пленника взять не удалось.

Дарэйли иерарха, метнувшиеся было к поверженному хозяину, тоже замерли. Лицо Луаны почернело, Ксантис казался земляной грудой с торчавшей из нее рукоятью меча. Ллуф успел спрыгнуть с гнедого и шагнуть, но застыл равнодушной ко всему скульптурой. Шойны нигде не было видно, и это меня беспокоило.

Ржанье, полное смертной муки, вывело меня из оцепенения. Белый жеребец, отпущенный Ллуфом, согнул передние ноги и опрокинулся набок. Каменный конюх с треском разлетелся на куски.

Вздрогнув от гулкого звука, я поднял диск над головой.

— Dhara Einne el'lenear, vuar'ra Aardenner. Tier, Llueph. Tier, Luanna. Tier, Ksanntiss. Vuar'ra Aardenner.

Дарэйли дрогнули. Когда их первая растерянность прошла, Луана, кинув на меня благодарный взгляд, рванула к ожившей земляной груде.

— Ксантис!

Ллуф продолжил идти в мою сторону, как ни в чем не бывало.

— Где Ринхорт? — спросил беловолосый, протягивая ко мне руку, а прищуренные глаза дарэйли камня не предвещали ничего хорошего.

Я попятился и показал на трещину, рассекавшую двор.

— Там, под землей.

— Не трогай мальчишку, Ллуф! — яростно крикнула Луана.

Каменный дарэйли опустил руку, перед которой повис щит, вздохнул и улыбнулся — светло и приветливо, как полагается ангелам-хранителям:

— Под землей? Значит, выберется. Спасибо, что освободил нас, принц.

Начинается. Пробурчав привычную отговорку, что нечего приписывать мне несуществующее родство с императором, я потопал к трещине. Чем же ее раскапывать? Ринхорт говорил, что инициированные дарэйли могут долго обходиться без воздуха. И надо еще Шойну поискать.

Луана перехватила меня, показала на раскрытые ворота.

— Тут мы без тебя справимся, принц, а там остались еще трое наших. Их имена Бенх, Тион и Дейя. Схватились с двумя дарэйли сферы Существ. Поспеши, может быть, кто-то еще жив. Мы тебя догоним.

Пробормотав освобождающее заклинание без всякой надежды, что поможет, я схватил первую попавшуюся лошадь под уздцы.

— Скажи, вы не видели в доме девушку с прической из множества косичек, — спросил я Луану, вскакивая в седло. — Или… большую змею?

— Шойну? — догадалась дарэйли. — Нет, не видели.

"Значит, уползла", — подумал я со смешанным чувством облегчения и опасения.

Вылетев за ворота, я понял, почему никто из местных не прибежал на утренний грохот. Хлопали на ветру распахнутые двери домов и калитки в заборах. На дороге валялись вещи, брошенные при поспешном бегстве. Под копытами хрустнула плетеная корзинка. Надрывно мычали забытые в хлевах коровы, блеяли козы, но ни кошек, ни собак не видно — наверняка бежали следом за хозяевами.

С холма, на котором раскинулось селение, хорошо просматривалась местность, и последствия боя пятерых дарэйли, произошедшего поблизости от условного места, где должны были ждать Орлин и Граднир, я увидел издалека. И понял, что дравшиеся на постоялом дворе дарэйли, не сговариваясь, пощадили село, а могли бы разнести все на пару верст вокруг — таких примерно размеров было поле боя за холмом. Точнее, образовавшееся озеро, вокруг которого валялись вырванные с корнями деревья и громоздились насыпи земли и щепок. Если я не слышал звуков этой битвы, то только потому, что почти оглох, когда дрались дарэйли металла.

Впечатленный разрушениями, я понял: нам с Ринхортом повезло, что на постоялый двор Авьел привел четверых рабов из семи. И еще несказанно повезло, что мой друг сразу уничтожил самую опасную дарэйли огня. "Он рискнул до последнего мига оставаться беззащитным, чтобы его не почуяли, — размышлял я о прошедшем бое. — Опасная, но действенная тактика. Надо запомнить".

Луана зря беспокоилась: пятеро живых, но не очень здоровых дарэйли дружно скакали мне навстречу. Орлин придерживал поврежденную руку, Граднир щерился улыбкой, в которой не хватало пары клыков, и зажимал рану в окровавленном боку. Трое незнакомых рабов Авьела, уже бывших, тоже выглядели пожеванными и поклеванными, а девушка в изодранных латах бессильно полулежала в седле, заботливо придерживаемая с двух сторон недавними врагами.

Значит, заклинание освобождения действует на небольшом расстоянии, если жрец мертв, — удивился и обрадовался я.

— Вы тут случайно не видели королевских рекрутеров? — поинтересовался я еще издали.

Граднир заржал во всю пасть:

— А как же! Были какие-то, да сплыли, — он кивнул на озеро.

— Да врет он, — вмешался Орлин. — Появлялись на заре, только нам не до них было, и я посоветовал им зайти чуток попозже.

— И где их теперь искать?

— Зачем они-то тебе сдались, принц-не-принц?

— Хочу в королевскую армию записаться: солдатам на войне неплохо платят. Надо же как-то на жизнь зарабатывать.

— Так война уже закончена, — приподняла голову девушка, блеснув сине-зелеными, как морская вода, глазами. — Сегодня ночью подписан мир, и князь Дорант уводит войска.

Тьфу, невезуха! Теперь не воспользоваться таким хорошим предлогом для схватки с дедом и остальными Гончарами. И самозваный король Нертаиля вряд ли пойдет на союз со мной — побоится нарушить перемирие со Сферикалом. Хуже того: постарается тоже в охоте поучаствовать или, по меньшей мере, не препятствовать, чтобы доказать лояльность. Надо убираться из этих мест побыстрее.

Глава 8

В село возвращаться было некому.

Увидев на тракте мертвый отряд рекрутеров, лежавших рядами, как на марше, дарэйли по приказу Верховного обыскали окрестности. В лесу нашли трупы беженцев среди узлов домашнего скарба. Войдя в село, обнаружили тех, кто пытался спрятаться в погребах и подвалах, но нашел там могилу. Люки были заперты изнутри.

Оружие никто из погибших не пытался применять, и ни у кого не было признаков насильственной смерти, как не было их у лучников отряда жреца Врона. Что-то одним глотком выпило из них жизнь.

Уцелело двое: преблагой паттер в храме Единого, закрывшийся в молельне при первых звуках грохота, донесшихся с постоялого двора, и трактирная служанка по прозвищу Щепка.

Девушка отказалась ехать с Ринхортом, немало его огорчив, и осталась рыдать на конюшне после того, как прекрасный рыцарь, оказавшийся чудовищем, которому и могила с железной крышкой нипочем, уехал с такими же тварями в человеческих обликах. Он щедро заплатил золотом за постиранный и высушенный ее телом плащ — хватит и на свой дом, и на приданое. Только ей казалось — не будет от этого золота удачи, потеряла она уже свое счастье — умчалось оно и не догнать уже никогда.

Наревевшись, Щепка зарыла кошель в углу под старыми полусгнившими попонами и взяла под узцы оставленную для нее лошадь с привязанным к седлу узлом, куда девушка еще поутру, собираясь в дорогу, сложила нехитрую снедь, запасное платье, да гребень для волос. Но уйти не успела.

В открытую дверь скользнуло серебристо-черное змеиное тело толщиной с небольшую бочку, и хозяйские жеребцы, оставшиеся в стойлах, забились в панике, разнося копытами дощатые ограждения в щепу, а лошадь Ханны вырвалась, ободрав в кровь руку, державшую узду.

— С-с-стоять! — чудовищная змея издала протяжный свист.

Животные замерли, их колотила крупная дрожь, как, впрочем, и помертвевшую Щепку.

В тишине раздался дробный топот множества копыт — кто-то въезжал во двор. И от новой напасти у девушки потемнело в глазах.

— Ну что, девка, и тебя этот железный болван предал? — услышала она насмешливый женский голос. — Соблазнил и бросил? Да не бойся, не съем… пока приказа не будет.

Ханна открыла зажмуренные веки. Перед ней, уткнув руки в бока, стояла смуглая воительница с копной косичек на голове, одетая в такой облегающий серебристо-черный костюм, что, казалось, голой она выглядела бы скромнее.

— А может, и съем, — задумчиво продолжила незнакомка, сняв хлыст с гвоздя на столбе. — Идем.

— Не пойду! — отшатнулась Ханна.

Плетеный ремень рассек воздух и обвился вокруг ее шеи. Рывок, — и полузадушенная девушка, хрипя, повалилась ничком. Воительница, поставив ногу на спину упавшей, сняла с ее шеи петлю. Прошипела, занеся хлыст:

— Глупые людишки, как же я вас ненавижу! Кому ты перечишь?

— Не сметь, Шойна! — раздался от двери окрик. — Подними ее.

— Я сама, — Щепка до жути не хотела, чтобы к ней прикасалась эта чудовищная тварь в женском облике.

В широком дверном проеме стоял высокий светловолосый человек в простом дорожном плаще, сером от пыли. Ханну продрал озноб от ощущения властности, исходившей от незнакомца.

Когда девушка вышла наружу, спиной ощущая хищный взгляд следовавшей позади воительницы, то едва не умерла от страха: рассеченный трещиной двор был заполнен молодыми, лет двадцати-тридцати, людьми в жреческих плащах или воинских панцирях.

Ханна не могла бы сказать, что же ее напугало: никто не метал расплавленное железо, не гремел мечами, но лица многих из этих людей были настолько холодны и отрешенны, что казались нечеловеческими. Демоны, — поняла девушка. Такое же равнодушное лицо она видела у той девушки, что убила трактирщика прикосновением.

Над лежавшим на земле посиневшим трупом склонились двое Гончаров — их Ханна опознала по цепям с круглыми, усыпанными самоцветами знаками. Еще один жрец, с кругом без камней на груди, выделялся среди всех морщинами и сединой — это был плечистый старик с гордой осанкой и надменным взглядом. Светловолосый господин, который остановил плеть Шойны, подошел к нему.

— Будете присутствовать на допросе свидетелей, неофит Дорант?

— Избавьте меня хотя бы от этого, Верховный, — поморщился старик.

— Разве вам не интересны подробности деяний вашего внука? Он убил уже третьего Гончара, выкосил сотни жизней.

Дорант вздернул подбородок:

— У меня нет внуков!

Властное лицо светловолосого смягчилось улыбкой, но прищуренные голубые глаза оставались пронзительно холодными.

— Неужели? Что ж… Великий Эйне милостив, неофит Дорант. Он давно наградил бы вас духовными детьми, если бы вы не медлили десять лет в постижении тайн Сущего. Я мечтаю о дне, когда вы станете полноправным Гончаром. И я не многим предлагаю присутствовать при работе дарэйли Мариэт.

Он кивнул на рыцарей, уносивших труп жреца в дом. Девушка, шедшая позади них, оглянулась, но Ханна не разглядела ее лица под накидкой, да и в глазах потемнело от мысли, что жрец собрался допрашивать мертвеца.

Одарив собеседника мрачным взглядом, старик отвернулся. Он выглядел среди всех, как глыба, брошенная в болото. Почему-то Ханне стало его жаль, хотя жалеть теперь надо было ее саму: тот, кого старик назвал Верховным, направился к ней.

После недолгого допроса служанке приказали не уходить со двора. Она и не посмела: Шойна глаз не спускала с нее, околачивалась поблизости и недвусмысленно похлопывая свернутым хлыстом по ладони.

Ханна, полуобморочная от страха, чуть не лишилась сознания, когда старик, неслышно подошедший сзади, положил ей ладонь на плечо:

— Не бойся, девушка. Я спросить хочу.

Она кивнула.

— Ты его видела, — тихо сказал седой неофит. — Какой он?

— Кто?

— Юноша, который убил жреца.

— Он не убивал. Тот сам умер, я видела, — шепнула Ханна.

Старик помолчал, сжав сухие губы в нитку. Отвел взгляд.

— Как он выглядит, тот демон?

— Не похож он на демона ничуточки. В драной рубахе пришел, а у этих всех — доспехи богатые. И он не такой красивый. Обычный парень, темноволосый, сероглазый. Совсем еще мальчишка, а уже седой клок в волосах. Разве демоны седеют? И еще… — девушка запнулась, не зная, стоит ли говорить всякие бабьи глупости, но ее собеседник смотрел тепло, по-отечески, и она выпалила: — Он показался мне очень одиноким. Чужим для всех… Вот как вы, сьерр, — вырвалось у Ханны, и она прикусила язык.

Непонятный старик вздрогнул, но больше ни слова не сказал. Опустил голову и отошел.

* * *

Верховный Гончар не стал рисковать и преследовать беглецов по горячим следам. Гибель уже третьего брата в Сущем за столь короткое время показала, что нахрапом ожившего Ардонского Львенка не возьмешь. А масштабы и бессмысленность гибели сотен беззащитных селян ужаснула даже иерархов.

Если на прямой удар Райтегор отвечает подобным, никого не щадящим сопротивлением, то тактику придется изменить. Понять, в чем заключается сила Райтегора — значит обезвредить его наверняка и сорвать планы враждебного Линнерилла.

По счастью, утром Шойна выполнила хотя бы часть приказа и быстро разыскала нового хозяина: Верховный находился всего лишь в полусотне верст от села, и переговоры с узурпатором Нертаиля уже закончились. Дорант Энеарелли подписал мирный договор, уступив все завоеванные территории с условием, что на них будут восстановлены обители Гончаров. Жрецы Эйне, несмотря на недовольство слуг Единого, получили доступ и к Лабиринту, а это было главным.

Худое лицо Сьента осунулось — которая уже бессонная ночь кряду выпала. Да и, если вспомнить, все десять лет с тех пор, как провалился план "Ардонский лев", Верховный неустанно мотался по развалившейся империи от Золотых гор до Закатного моря, занимался сплошной политикой вместо того, чтобы постигать тайны Сущего в горной обители.

Зато его землистая кожа обрела здоровый цвет, потерянный было в пещерах, синяки под глазами исчезли, а волосы перестали казаться пожухлой соломой и приятно золотились, забранные сзади в хвост, перевязанный ремешком. Но в последние дни здоровье снова пошатнулось: видимость молодости не отменяла почти семидесяти прожитых лет, а заниматься собой было просто некогда.

Интуиция подсказывала: это только начало. И только от Гончаров зависит, не станет ли оно началом конца Подлунного мира, если выходец из Лабиринта продолжит с такой же легкостью убивать жрецов и освобождать дарэйли, не понимая, чем это грозит.

Или, наоборот, прекрасно понимает? Ведь даже глоток свободы не прошел для дарэйли Шойны бесследно: она не до конца выполнила приказ, заигралась и слишком поздно подала условный сигнал Авьелу. Если бы не это, Райтегор уже перестал бы быть для Сьента проблемой номер один в мире.

— Клянусь, господин, я не могла предположить, что парализующий яд так быстро потеряет силу! — хрипя едва восстановившимся горлом, оправдывалась Шойна. — Моим жертвам достаточно одного укуса, чтобы обездвижить их на сутки, а для любого из дарэйли — двух, и я дважды укусила принца. Если бы трижды, то могла убить, а вы приказывали не убивать. Может быть, сказалось то, что перед этим он был отравлен сонным зельем, и яды частично нейтрализовались?

— Может быть… Не бойся, я не буду тебя наказывать. Ты уже получила свой урок, — Сьент провел пальцем по красному следу на ее шее.

Поймав его руку, темная дарэйли поцеловала коснувшийся ее палец, выразительно обхватив губками.

Верховный усмехнулся:

— Даже не пытайся соблазнить меня, девочка. Запомни: я не сплю с дарэйли, и для тебя не будет исключения. На вторую попытку рассержусь.

Оставив растерявшуюся Шойну у входа охранять конопатую служанку (и о чем, интересно, с ней беседует князь Дорант?), Сьент прошел в дом.

Тут не было ни души, хотя, по словам Ханны, должны быть и слуги, и жена трактирщика с детьми, и его дед, безногий калека. По двум найденным скульптурам — ребенка на лестнице и младенца в колыбели — стало понятно, как были уничтожены свидетели. Объяснение исчезновению трупов было одно: Луана, устранив людей, использовала обращенный металл для создания оружия.

— Авьел совсем обезумел. Отдавать такие приказы! — Сьент осторожно коснулся мраморной головы мальчика, застывшего на лестнице с прижатыми к груди кулачками, и задумался.

Иерарх Авьел готовился к битве всеми способами, и, похоже, мраморные дети — инициатива дарэйли камня. Ллуф таким убийственным образом спас их от фатального разрушения — знал, что, чем бы ни кончилась схватка "железных", сюда придет Верховный с дарэйли жизни. "Но, дьявол тебя пойми, Ллуф, с чего ты взял, что я прикажу Мариэт оживить мальчишку? Ее сила нужна для допроса мертвого Авьела", — нахмурился Сьент.

А ведь Ллуф, когда опередил Луану и оставил это трогательное каменное послание с алмазной слезой на щеке, еще не успел побывать на свободе. Все это значило, что раб, несмотря на все старания, сохранил в себе нечто, что не смогли подчинить жрецы. Что именно? Как, скажите на милость, воздействует на рабов убитых жрецов этот проклятый принц Райтегор?

Из этого следовал еще один неприятный вывод: Шойна, глотнувшая свободы, куда более неустойчива, и ее ошейник должен быть особо прочным. Надо понаблюдать за ней. Или убить, пока не поздно. Но неужели жрецам придется убивать всех дарэйли, которых так или иначе коснется чудовищный принц, провались он обратно в Лабиринт?!

Сьент оглянулся на спутницу, закутанную в черный плащ с капюшоном.

— Мариэт, сможешь вернуть детей?

Она промолчала. С того дня, как Сьент застал ее целующейся с Ллуфом, девушка изменилась. Она не могла простить, что Верховный не забрал каменного дарэйли себе, да еще приказал наказать раба. И Авьел наказал так, что Ллуф с трудом сидел в седле.

— Мариэт?

— Этого смогу, господин. Малыша — нет.

— Почему? — удивленно вскинул он брови.

— Двойное обращение. Сначала в железо, потом в камень.

"А это что значит, Ллуф? Не разглядел в спешке?" — озадаченно поджал губы Верховный.

Сьент не видел глаз Мариэт — она говорила, опустив голову в низко надвинутом капюшоне, но ее сухой, нарочито равнодушный голос не оставлял сомнений: что-то с его сокровищем не так. Плачет? В отношении детей дарэйли особенно щепетильны, и не без причины, — совсем помрачнел высший иерарх. Он-то прекрасно знал, почему все рабыни жрецов бесплодны.

Непростая дилемма стояла перед Верховным: столь необходимый для интересов Сферикала допрос трупа вывернет силу Мариэт наизнанку, и о перевоплощении каменного ребенка можно забыть. Но его драгоценная дарэйли не забудет никогда. А возвращение жизни камню исчерпает ее силу, и на Авьела ее не хватит: девушка и так едва держится — слишком много вокруг смерти, слишком для ее чуткой души. Проклятый принц!

— Что ж, ошибки надо исправлять, — вздохнул Сьент, решившись.

В конце-концов, что Авьел мог поведать после смерти такого, чего не знал бы Верховный? Но ведь уже третий Гончар, и ни один не был допрошен! Четвертый, если вспомнить об императоре Ионте, с которого все началось.

Скульптуру осторожно перенесли в комнату. Мариэт села перед ней на пол, положив ладони на колени. Выбившиеся из-под капюшона темные волосы занавесили тонкое и бледное, словно фарфоровое, лицо, а длинные ресницы сомкнулись. Казалось, девушка просто уснула, но вскоре воздух вокруг мертвого камня начал золотисто светиться.

Верховный, понаблюдав за таинством, вышел наружу, к ожидавшим его жрецам, к которым присоединились следопыты, прочесывавшие местность, и сначала выслушал доклад: десять дарэйли ушли на юго-запад по следам отходившей армии князя Энеарэлли.

— Это значит, брат Дорант, — повернулся Верховный к старику, — что десять лет назад я не ошибся, предположив, что принц, выйдя из Лабиринта, будет искать встречи с вами и пойдет в ваш родовой замок. Вы проинструктировали ваших людей? Княгиня готова его принять в том случае, если мальчишка доберется?

Князь кивнул.

— Отлично, — улыбнулся Сьент. — Мы, конечно, попытаемся взять его раньше. Пойдем позади и, как только достигнем границ княжества, попробуем зажать их в клещи между вашей армией и нашими силами.

— До старых границ еще далеко, зачем ждать? — вмешался иерарх Глир.

— Я хотел бы избежать сражения. Наших дарэйли нужно беречь, слишком тяжело достается нам каждый из них. Нам нужно узнать сущность Райтегора, а за время похода можно нащупать ключ к ней, если нам повезет и он покажет себя.

— Но мы-то как об этом узнаем?

— Узнаем, — усмехнулся Сьент. — Я надеюсь на Шойну, но для того, чтобы проявилось ее воздействие на принца, нужно время. А потом она устроит ему встречу с дедом, — он чуть склонил голову в сторону старика. — В нашем присутствии, конечно.

На этом небольшом совете решено было отправить князя и нескольких Гончаров в отступавшее войско: Сьент опасался, что принц, точнее, его наставник Ринхорт — воин опытный и способный наладить разведку с такими дарэйли, что им достались от Авьела — изменит маршрут, разузнав, что князя впереди нет. Если уж от кого необходимо избавить принца в первую очередь, так это от "железного рыцаря" и "орла". Этим должна заняться Шойна.

Сам Верховный готовился собрать Сферикал в ближайшее время в обители, лежавшей на пути в княжество: необходимо было срочно избрать новых иерархов уже двух сфер. Служанку Ханну он взял с собой, поручив ей заботу о возвращенном силой Мариэт сыне трактирщика.

Часть 2. Дарэйли

Глава 9

"Терпеть поучения одного дарэйли — невыносимо, но когда их девять — лучше сразу сдохнуть и не мучиться", — ворчал я про себя в несвойственной принцам площадной манере.

Я сидел на корточках и чистил кинжалом какой-то земляной овощ, названия которого не запомнил. Ксантис сказал, что это — съедобно, вот пусть сам и ест, а не говорит, что растущему организму юного меня не обойтись без каких-то там элементов. Элементалий демонский! Я, между прочим, уже мужчина. Хотя от этого факта меня не распирало от восторга. Да что там, — трясло при одном воспоминании о Шойне.

Всю неделю я просыпался по ночам от боли в душе и теле, днем был никакой и клевал носом. Потому что мне снилась встреча с Шойной. Причем, дарэйли была в змеиной ипостаси.

Ринхорт косился, порывался вызвать на откровенность, но я категорически отказался обсуждать свой позор. И была еще одна причина, по которой я никому не позволял спасать меня от змеиного морока: вместе с ядовитой дарэйли в сны приходила та, другая девушка, о которой я забыл, выйдя из Лабиринта.

С каждой ночью ее образ становился яснее, обретал четкость и уже не выветривался с пробуждением. Светили лучезарные глаза, разворачивались в чужом звездном небе лунные крылья. Я слышал во сне слова, которые она мне говорила когда-то: "Ты забудешь все, моя однокрылая игрушка, но меня ты вспомнишь в своем мире. Я всегда буду стоять между тобой и той, кто попытается украсть тебя у меня".

И я вспоминал. Сказать, что она прекрасна — ничего не сказать, нет таких слов, есть только щемящая боль в сердце, как при взгляде на Млечный Путь, по которому никогда не пройти. Даже если я сумею сделать все, чтобы завоевать ее любовь, мне никогда не разделить с ней небо. Бескрылые — грязь под ногами крылатой. А та непонятная туманная тряпка, что недавно появилась у меня за спиной — не в счет.

Это даже хуже, чем просто бескрылый. Однокрылый — урод для всех миров. Для двух точно — Подлунного и Linner'ri'ille, или Лунного в переводе с их языка, почти одинакового с языком жрецов Эйне.

Почему королева заставила меня забыть обо всем? Или — не она?

Может, это влияние заклятий, наложенных на Врата?

В Линнерилле меня не убили только потому, что всем страшно хотелось знать, как я к ним просочился. Сразу после захвата меня даже пытали — это я вспомнил со всеми подробностями — пока не пришла посмотреть на пойманного уродца лунная девочка. Королева.

Так что, клин клином вышибают, и морок Шойны, приходя по ночам, уничтожал заклятие (или что там еще), лишившее меня памяти. Это было мучительное выздоровление, но потерпеть стоило ради того, чтобы вспомнить все. А Ринхорт пусть позлится. Темному дарэйли полезно.

— Райтэ, ты опять уснул?! — раздался очередной его рев за спиной.

Я поднял с земли выпавший из рук кинжал и махом снес половину овоща вместе с кожурой.

О своем обеде ученик должен заботиться сам — так, видите ли, решил мой учитель, он же истязатель. А на охоту идти у меня сил нет. Усну под первым же кустом, и во сне придет гадюка Шойна. До сих пор ощущаю, как ее раздвоенный язычок касается моей плоти… Меня внезапно бросило в пот.

— Райтэ!!!

Ого, это уже орут все дарэйли хором и буравят зверскими глазами. Особенно старается Граднир с тигриной пастью. Мертвого поднимут. Я и не заметил, когда они столпились вокруг. Редкое зрелище: принц-кухарка.

— Да не сплю я! — рявкнув в ответ, успокоился. Разогнал.

Только Дейя осталась, сунула мне плошку с горчайшим отваром ядовито-желтого цвета, которым они пытались меня лечить по тому же волшебному методу: клин клином.

Сделал вид, что пью. Медленно, с расстановкой, по капле, так пристально глядя в сине-зеленые глаза девушки, что она смутилась. Но, едва она отвернулась, устав ждать, когда я верну посуду, быстро выплеснул зелье через правое плечо. Если бы через левое, темная дарэйли воды тут же бы заметила и крик подняла, и Ринхорт меня в клочки бы порвал. Пробовали, знаем.

Дейя прищурилась с подозрением:

— Что-то ты быстро проглотил.

— А зачем долго мучиться? Видишь, начинаю привыкать даже к этой мерзости, — заломил я бровь, и дарэйли отстала, но последнее слово оставила за собой. Шепнула:

— Если ты насчет тех селян переживаешь, то никто не верит, что ты тут замешан.

О массовой гибели людей в селении доложил Орлин, следивший за жрецами. Я после этого известия двое суток вообще не спал. Осунулся и почернел от переживаний. Знать бы, что там произошло на самом деле! Но подобраться к преследователям ближе Орлин не рискнул.

Не мог я такого сотворить никак. Ни сном, ни духом. Как и с лучниками, и с рыцарями на тракте. Душа восставала от одной мысли о таком злодеянии. Даже бессознательно — не мог. А Гончары точно мне все это припишут, я же у них — жупел на все скорбные случаи. Но кто тогда? Кто? У дарэйли никаких предположений не было. Не сталкивались они еще с такими загадками.

И Дейя слукавила. Она-то, может, и не верила, что я тут не замешан. А вот Ллуф…

Вассалов у меня прибавилось после того утра, но двое из бывших рабов Авьела отказались променять свободу на сомнительную службу некоронованному непонятно кому (мне, если кто не понял): Ллуф, к моей великой радости, и дарэйли воздуха Бенх — самый хрупкий на вид из мужчин отряда, похожий на девушку длиннющими ресницами и нежным изгибом губ. Даже не верилось, что бурелом за тем селом устроил именно он.

Ринхорт разозлился — а он постоянно злился в эти дни — но мне куда удивительней было, что остальные дали клятву. Кто я теперь? Такой же дарэйли, "сосуд с дарами духов", говоря языком жрецов, только недоделанный. Да еще неизвестно, с какими дарами. Я в себе не ощущал никаких. И остальные тоже.

Девять учителей — Ллуф и Бенх, хоть и отказались быть вассалами, но решили, что им с нами по пути — за неделю ничего не смогли добиться от такого бездаря, как я.

Вот и чищу дурацкие овощи. И, если еще кто обратится ко мне с издевательской кличкой "принц", тоже начищу, как овощ. Хотя бы попытаюсь, — покосился я на отдыхавших дарэйли, каждый из которых, даже девчонки, заменят маленькую армию.

Ясно одно: из списка возможных "даров духов" можно смело вычеркнуть всю сферу Элементов — металл, камень, землю, воду и воздух. И часть сферы Существ — круг растений и круг животных, в том числе птиц и змей. Оставалось проверить рыб и насекомых. Правда, Орлин на это предположение долго хохотал:

— Я что, потенциальную пищу не почуял бы?

Значит, всех Существ можно пока вычеркнуть. И это хорошо: каким-нибудь пауком мне быть не хотелось, хотя нашу сущность не мы выбираем, ее призывают Гончары еще во время ритуала перевоплощения наших матерей в эйнеру.

Но их же еще тьма тьмущая, этих сущностей! О сферах мы говорили, в основном, с Тионом. Он, как дарэйли Логоса, умел четко расставлять мир по известным полочкам. Так вот, Гончары считали, что мир и все его элементы созданы из огня, это первоэлемент, потому и в отдельной сфере. Правильнее было бы ее назвать сферой Энергии, но в древности не было такого термина, и Гончары придерживались традиций.

Элементы — мертвая материя. Но огонь, как движущая мир универсальная энергия, близок к сфере Первоначал (в принципе и ее, по мнению Тиона, можно было назвать иначе, например, Универсалии), так как стоит над элементами. Жизнь тоже универсальное понятие, потому и стоит над сферой Существ. Растения объединены со этой сферой по принципу живой материи. Утешало, что я — точно не растение. Дейя, как воплощение водной стихии, почувствовала бы, — водяные с растениями дружат.

Может, я все-таки — огонь? Он тоже разный, в этой сфере два круга: небесный и земной. Жаль, что Ринхорт грохнул рыжую девчонку, дарэйли огня, в первый же момент драки с жрецом Авьелом. Сейчас бы я точно знал. Если бы уцелел.

Кстати, теперь я понял, что Авьел умер точно так же, как те селяне. Непонятно от чего. И я всё пытался вспомнить мельчайшие подробности того мига. Единственное, что приходило на ум — он умер от страха. Но не передо мной. Чего ему меня-то бояться?

А было ли что-то такое… странное… что почувствовал я в тот миг?

Тоже ничего особенного. Злость и отчаянье. И тоже страх, пожалуй. Что ничего не получится и все кончится там.

Но чувство, что идет нечто этакое по моему следу только окрепло за эти дни. Ринхорт и остальные и слышать не хотят о моей паранойе. Мол, еще бы я ничего не чувствовал, если за нами охотится весь восточный Сферикал. Может, они и правы.

Тьфу, дьявол! Я снова порезал палец и быстро, пока Ринхорт не просек, сунул его в рот, слизнул алые капли. Бесполезно. Уж соприкосновение с металлом моей крови этот железный зараза учует вмиг.

— Рррайтэ! — раздался рык. — Ты себя вместо овощей чистишь, или как? Ты же не овощ, как мы надеемся!

Вскоре на лугу заиграли яркие, словно молнии, сполохи, послышался хрустальный звон: Ллуф с легкостью крошил мечи Ринхорта в мелкую стружку. Развлекаются, пока я тут пашу один за всех.

Я засмотрелся на их отточенные движения — словно белый лебедь и черный коршун танцевали, вспархивая над травяными волнами. Однокрылые ангелы…

Когда я увидел алмазный меч Ллуфа, то сначала посмеялся про себя: кто ж не знает, что алмаз — хрупкий камень? Но потом едва не умер от зависти: Ллуф на спор разрубил стальной валун в локоть толщиной, слепленный для этого испытания обоими дарэйли металла. Клинок — прозрачный, хрупкий на вид, но сказочно прочный — не получил ни зазубрины. Сначала мне показалось — меч отлетел, сумев лишь высечь на железе тонкую, как волос, бороздку, но через миг валун распался на две части, сияя идеальной, как зеркало, поверхностью среза. По глазам остальных дарэйли стало ясно, что не один я постыдно завидую такому оружию. Ллуф так и не открыл, из чего на самом деле создал свой меч.

Единственное оружие, которое я упрямо мастерил себе всю неделю — лук. Плохонький, сразу признаю. Где ж мне взять для хорошего специально обработанное дерево нужного сорта и масло для пропитки? Жилы для тетивы я тоже сушил всю неделю. Граднир каждый день приносил по косуле (по половине, вторую он по дороге непостижимым образом терял, и по сытой тигриной морде было понятно, каким именно), хотя лучше бы притащил быка — тетива будет прочнее. Но мы шли по следам отступавшего войска князя Доранта Энеарелли, какие уж там быки — куриц в селениях не осталось.

Разоренная войнами и усобицей земля, опустевшие дома, неприбранные трупы на обочинах дорог повергали меня в непонятное бешенство. С одной стороны, мне-то что, я же не принц. Но с другой, при Ионте никто бы в империю не сунулся — заранее умерли бы от страха перед карой Завоевателя. Нет, я не жалел о свершенном моей рукой. Но неужели за десять лет никого не нашлось, кто остановил бы дележ империи? Слаб этот король Стиган. Слаб. Может, потому и не интересен Гончарам, раз с ним не провернули тот же финт, как с императором, не позвали в ученики, а банально побрякали железом и взяли на испуг.

Вжик по пальцу…

— Хватит, Райтэ! — заорал Ринхорт. — Ты так и руку себе оттяпаешь и не заметишь!

А я что говорю? Не создан я для кухни наверняка.

"И работать одному за девятерых — несправедливо", — ворчал я про себя, когда мой железный учитель, намахавшись с каменным, обвинил меня, что я бездельничаю, отлыниваю от учения, и погнал к реке мыть почищенные овощи — под тем предлогом, что ученик должен слушаться учителя во всем, иначе учение не впрок.

Похоже, он на мне отыгрывается за что-то. За что? Ну, был у нас разговор после того, как мы выбрались с того постоялого двора. Сразу за селом, на месте битвы пятерых дарэйли, Ринхорт протянул мне свой меч и опустился на колено.

— Прости, мой принц, я не должен был этого допустить.

— Да иди ты… — отвернулся я, поняв, что он имел в виду Шойну.

После этого и началось так называемое обучение — хуже прежнего. Может, он обиделся на то, что я его не казнил? И не простил. То есть, повел себя не как принц. А я не… Ладно, это я уже всем сообщил. Вот и чищу теперь эти буро-малиновые клубни, от одного вида которых аппетит пропадет.

А что я сделал остальным, если они постоянно косятся и шепчутся за моей спиной, как придворные сплетницы? И улыбочки ехидненькие. Что-то они затеяли, вот чувствую я заговор всеми фибрами. Наследственное, наверное. И что-то назревает в отряде нехорошее. Или это во мне назревает?

Зато каждый — каждый! — норовит подкрасться и панибратски хлопнуть по плечу, темные — по левому, светлые — по правому:

— Ну, как успехи в самопознании, Райтэ?

— Отвали, Тион. Если заняться нечем, помой эту гадость, я на нее уже смотреть не могу.

Дарэйли, глянув на кого-то за моей спиной (мне и оглядываться не надо — по широкой тени на земле вижу, что это наставник подошел сзади и упер руки в боки), покачал головой:

— Нельзя, Ринхорт запретил. И это не гадость, а дикая, но очень полезная агва.

Запретил! Вот так и прибирают к рукам власть серые кардиналы и черные рыцари. Но я промолчал. Тень исчезла — наверняка наставник приходил пнуть замешкавшегося ученика, но что-то его отвлекло. Тион тут же зашептал:

— Райтэ, завтра мы выйдем к обители Гончаров, Орлин заметил ее с воздуха. Ринхорт предлагает обойти стороной. А ты что думаешь?

— Значит, надо обойти. Не с девятью же дарэйли соваться им в пасть.

— У нас очень сильный отряд. Наши хозяева были не последними в иерархии Гончаров не из-за каких-то интриг, а из-за того, что смогли призвать нашу силу. Авьел был могуч, хоть и мерзок.

— Не своей силой каждый станет могучим, — фыркнул я.

— Не каждый. Эйнеру слабак не призовет. Сила духа должна быть соответствующая. И знания, конечно. А та обитель маленькая, на пару жрецов от силы. Зато их дарэйли тоже мечтают о свободе. И наш отряд пополним.

Добившись от меня обещания, что подумаю, как уговорить своего наставника на подвиг, Тион ушел. Проводив взглядом его высокую и сухую как жердь фигуру, я задумался, но не над тем, над чем обещал. Над Тионом. Самый загадочный дарэйли самой непонятной для меня сферы Логоса. Клятву принес, но держится от всех в стороне, даже от своих товарищей по несчастью быть рабами у Авьела. Настолько себе на уме, что его мало кто понимает, и на привалах он вечно чертит что-то палочкой на земле.

Тион входил в круг геометров, или форм, но я ни разу не видел его в деле. Мечом он владел даже хуже, чем я, от тренировок отлынивал куда изощреннее. Для какой цели создал его Авьел?

Когда я в первый же день прямо задал ему этот вопрос, дарэйли смутился и уклончиво пояснил, что Гончару, стремившемуся к высшей власти, необходимо проявить мастерство в познании не только своей сферы, но и всех других, и обычно иерархи создают до кучи какую-нибудь простенькую сущность. И условие выполнено, и годы, а то и десятилетия не надо тратить на познание тайны Эйне и заучивание заклинаний.

— Я — дарэйли пентакля, — покраснев, признался Тион.

— Это как?

— Да вот так, — он прищурился на ближайший муравейник. Тот зашевелился, из него кишмя повалили перепуганные, суетящиеся муравьи. Через несколько минут на месте конуса возникла четкая пятиконечная звезда, вписанная в пятиугольник. — Я придаю материи геометрическую форму пентакля.

Миг, и пара муравьев, спасавшихся от бедствия на моем сапоге, превратились в черные звездочки и, лишенные конечностей (или их лапки оказались так перекручены, что я не разглядел), упали в траву.

— А смысл? — растерялся я.

— Никакого. Почти. Меня обычно использовали для подготовки святилищ к таинствам, чтобы в построении не было отклонений ни на волос. Геометров чаще всего создают для нужд строительства и архитектуры. Ну, и в бою.

— А какой толк от тебя в бою? Ты не любишь возню с мечом, я заметил.

— А зачем мне? У меня мирная сущность. Но представь, если твой меч вдруг превратится в пентакль, много ли ты им повоюешь? А сильный геометр может изменить живое тело врага в момент атаки. Я не так силен. Но и внутри любого тела, даже живого, есть формы. От их целостности зависит жизнеспособность организма. Будет ли работать пятиугольное сердце?

Изуверство какое, — передернуло меня. И в который раз убедился: безобидных дарэйли не бывает. И светлые подчас куда опаснее темных.

Тион опустил ресницы и тихо улыбнулся. Он всегда был слишком тих и скромен. Так с чего бы вдруг такая воинственность — штурм обители?

Я сразу решил даже не заикаться об этой идее Ринхорту. Он не дурак и, если бы захватить логово Гончаров было проще пареной агвы, то он бы сам подкатил ко мне с таким заманчивым предложением.

На правое плечо легла маленькая, но твердая ладошка. Точно все сговорились! От Луаны такой покровительственный жест почему-то особенно обиден.

— Тебе помочь? — девушка присела рядом, откинула косу за плечо, и в ее руках появился изящный ножик. — Правда, Ринхорт запретил, но он пока не видит.

— Не надо! — буркнул я, зло воткнув кинжал в землю.

— Ты сегодня совсем плохо выглядишь, Райтэ, — вздохнула она. — И с каждым днем все хуже. Суккубы, попробовав жертву, уже не оставят ее в покое, пока не высосут все силы.

— Справлюсь сам! — я скидал изуродованные чисткой клубни в котелок и, отвернувшись от участливых глаз, потащился к реке.

Железная леди ничуть не смутилась, догнала и повернула к себе за плечо.

— Райтэ, я тебе совсем не нравлюсь?

Я словно влетел в стену лбом: таким неожиданным был вопрос.

— Нравишься.

— А можно я тебя поцелую? — невинно хлопнули ресницы.

Дыхание перехватило: издевается! А сам — словно впервые увидел ее: серебристо-серые глаза и такие же струящиеся волосы, алые губы, бархатистая кожа… ниже ключиц я старался не смотреть, но там, в вырезе шелковой с металлическим блеском рубашки, тоже все маняще привлекательно.

— Нельзя! — голос у меня, конечно, охрип.

— Почему ты отказываешься от помощи, Райтэ? Я могла бы…

— Это тебе Ринхорт посоветовал? Клин клином? — дернув плечом, я высвободился и зашагал к реке.

Она не стала догонять. Луана — самая красивая девушка из всех, что я видел в Подлунном мире. Если бы я ей нравился, это был бы повод по меньшей мере для гордости. Но она просто хотела стать чем-то вроде зелья Дейи, только сладкого.

И еще… были в моей жизни черные небеса Линнериллa, и в них летела, раскинув крылья, сияющая Лунная королева — Иллира.

В груди словно гром грянул. Я споткнулся от неожиданности, рассыпав клубни из котелка: мне удалось вспомнить ее имя!

Дарэйли над чем-то засмеялись за спиной. Надо мной, конечно. У них "принц-не-принц-не-пойми-что" — самый популярный объект для зубоскальства. Особым успехом пользуется рассказ Луаны о том, как изверг Авьел умер от жалости при одном взгляде на мои дрожавшие руки с мечом.

Мрачный и тоже злой, как осенняя муха, Ллуф догнал меня, пристроился рядом на песчаном берегу:

— Давай помогу, хотя Ринхорт и запретил…

Ха! Знаю я его помощь. Опять на железного друга жаловаться пришел. Я видел, что между этими двумя бывшими рабами Пронтора отношения были еще более натянутыми, чем сейчас между мной и Ринхортом, и подозревал, что мой учитель не простил невольного предательства Ллуфа, когда тот его ловил. Но разве "каменюка" виноват, что исполнял приказ жреца Авьела?

Истинную причину, почему черный рыцарь сторонился белого, я понял только вчера вечером, когда, забравшись по нужде в кусты, стал случайным свидетелем тихого, но яростного разговора Ринхорта и "воздушного" Бенха:

— Если я еще раз услышу, Бенх, хоть один грязный намек о Ллуфе, — вызову на дуэль и убью! — шипел Ринхорт.

— Да брось, кто не знает, что все Гончары его… того, по очереди? Ничего нового я никому не открыл.

— Теперь все в прошлом. И напоминать ему…

— В прошлом? Ха! А то я не вижу, как он на тебя смотрит, каждое слово ловит.

— Заткнись! Оставь свои дрянные мысли при себе, светлый.

Последнее слово Ринхорт как выплюнул.

Если до этого подслушанного разговора я ненавидел Гончаров, как зло, то сейчас начал презирать, как мерзейшее зло. "Их надо уничтожить всех, под корень, чтобы даже памяти в Подлунном мире не осталось!" — стиснул я зубы.

Терпеть присутствие Ллуфа я мог лишь потому, что он единственный не хлопал меня по плечу. Вообще ни разу не прикоснулся даже случайно с тех пор, как тогда, на постоялом дворе, прикрикнула на него Луана.

Ллуф четверть часа мыл один-единственный корешок, то и дело оглядываясь на луг, где носился привычный уже стальной вихрь, правда, уже не столь бурный, как в первые дни совместного путешествия.

Ринхорт и Луана тренировались в искусстве убийства друг друга. Надо мной они все уже всласть натренировались с утра, до сих пор у меня руки дрожат, мышцы ноют, а зарастающие порезы чешутся. Ранок стало куда меньше, чем было поначалу, но я не льстил себе: дарэйли явно щадили жертву суккуба, и эта жалость меня особенно бесила.

— Ты заметил, что они оба слабеют? — не выдержал Ллуф. — Ему же нельзя брать ее своей дарэйлиной.

Я фыркнул: достали! Ллуф со своими разговорами о Ринхорте, железный рыцарь со своими вздохами то о конопатой Щепке, отказавшейся в последний момент ехать с такими хорошими демонами, то тут же, без паузы, о красоте Луаны. А эта "серебряная" дева с лечебными поцелуями достала больше всех, хотя всего лишь один раз. Вот поперек горла мне уже эти дарэйли!

Одна радость — Орлин не забывает поднять меня в небо перед сном. После чего я уснуть и не могу: каждый раз эта пернатая сволочь меня в воздухе сбрасывает. Последний раз он подхватил меня в локте от земли. Как будто у меня второе крыло вырастет от страха. И то мое единственное, что было, похоже, отсохло: ни разу больше не появилось.

Зато есть другие изменения: на виске побелела еще одна прядь, симметрично первой, и теперь я похож на козленка. А не надо было пить из лошадиной бочки на конюшне! Не пахал бы сейчас как лошадь.

Я склонился над водой, вгляделся в отражение: жесткие черные волосы подросли и торчали во все стороны, а две светлые пряди выглядели, как рожки и даже золотились под солнцем. Ну и урод. Особенно, рядом с идеальной красотой дарэйли камня.

— Скажи ему, Райтэ! — снова заладил Ллуф. — Меня он и слушать не хочет. А ты вроде как его сюзерен.

— Вот именно, вроде как. Пусть делает, что хочет, я ему не хозяин! — процедил я. В котелок плюхнулся последний вымытый корешок. Лучше бы я ушел охотиться вместе с Градниром и заодно потренировался в стрельбе из лука. — И почему это Ринхорту нельзя объявить Луану "заменяющей"?

— Он темный, а она — светлая.

— И что?

— Она — та же сущность, что у него. Две разделенные стороны одной сущности гасят друг друга. Как добро уничтожает зло, а свет — тьму. Потому жрецы убивают наших кровных братьев и сестер.

— Чтобы мы не убили потом друг друга?

— Я бы назвал это иначе — чтобы не извели, силу не погасили.

— То есть, мы стали бы нормальными людьми, если бы выросли вместе с братьями? — загорелись у меня глаза.

— Вряд ли, — Ллуф качнул головой, и его белые волосы колыхнулись, как речная струя. — Дарэйли, исчерпавший силу, умирает.

Как все неправильно с нами! Я выпрямился, прищурившись на запыхавшихся единоборцев. Ринхорт, взяв девушку за плечи, что-то ей объяснял.

В котелке булькнуло как-то слишком сильно. Я опустил глаза: вместо корешка, вымытого, наконец, каменным хранителем, в воде сиял фиолетовыми бликами крупный кристалл аметиста с уродливыми гранями.

— Ллуф! Я, между прочим, чистил этот овощ, чтобы съесть, а не зубы об него сломать!

Юноша покраснел, выудил аметист и швырнул в реку.

— А выбросил зачем? — нахмурился я. — Лучше бы ты его Дэйе подарил, девушки такие любят. Вон, как она на тебя смотрит.

— Я не способен ответить ей взаимностью, если только жрец не прикажет, а мой подарок ее напрасно обнадежит. Но, если ты сам хочешь ее порадовать, сейчас еще сделаю камушек, какие проблемы.

Он ухмыльнулся и потянулся к котелку. Я заорал, грудью загораживая свой труд:

— Не тронь мой обед, извращенец!

Пальцы побледневшего как снег дарэйли камня взлетели, едва не коснувшись моей щеки, и… раздался тонкий звон. Я отшатнулся. Между мной и Ллуфом висела серебряная пластина, отполированная как зеркало, и в нем отразились мои серые перепуганные глаза под лохматой челкой и две светлые пряди, торчавшие как рога. Ну, я и трус, аж самому противно.

Бум-с. Пластина упала на котелок, издав звук гонга. Лицо у белобрысого, к моему удивлению, было не менее ошарашенное. Он перевел взгляд на кого-то за моей спиной, и в синих глазах появилась обида:

— Луана, зачем? Неужели ты боишься, что я обращу в камень Освободителя?

— Это не я, — растерянно отозвалась она.

Я оглянулся. На нас уже смотрели все, кто был на лугу, за вычетом Орлина, улетевшего на разведку. Граднир уже вернулся с охоты, но добычи я не заметил. Опять случайно проглотил? Или Ринхорт припрятал?

Мой наставник при всеобщем молчании спустился к реке.

— Значит, Райтэ сам вызвал защиту, — подойдя, он хотел поднять пластину, но та оказалась вдавленной в песок моим ботинком, и нога решительно не убралась. Выпрямился наставник с кривым от злости лицом. Но я не дрогнул.

— Рано радуешься, — сквозь зубы процедил он, перестав прожигать меня раскаленными углями глаз. — Понаблюдаем еще, прежде чем делать выводы. За работу, Райтэ! Как только прилетит Орлин с разведки, свернем лагерь, и ты останешься голодным. Сколько можно отдыхать?

Когда все разошлись, я выколупал из песка зеркало. Оно было точно таким же, какое призывал темный дарэйли металла в кладбищенской сторожке. Даже царапины те же. А вот с обратной стороны она стала мраморной. Ллуф убил бы меня, если б не зеркало. И увидь кто обратную сторону — драки не миновать.

Но я же имел в виду под извращенцем вовсе не его отношение к девушкам, — мне-то что, каждый обкрадывает себя, как может, — а его отношение к овощам и моему каторжному труду! Надо извиниться. И еще — понять, почему Ринхорт соврал. Я точно помнил, что никакой защиты не призывал. Да и как бы я смог притащить сюда зеркало, оставшееся далеко позади? Никак. И вообще, даже если бы и смог… почему именно то зеркало? Неужели поближе ничего не нашлось?

Подхватив котелок, я потащил его к Дэйе, бухнул у ее ног, расплескав половину воды на продолговатый плоский валун. Водяная дарэйли — тоже, между прочим, еще девчонка лет семнадцати на вид — вопросительно подняла бровь:

— Чего тебе?

— Вскипяти, пожалуйста.

— Ринхорт запретил. Кипяти сам.

— Как? Я же не дарэйли воды!

— Тогда разведи костер, — пожала плечами девушка.

— У меня огнива нет, — и я прищурился на белобрысого, сидевшего поодаль с обиженной физиономией, обхватив плечи: были у меня подозрения, что он и стащил втихаря такой нужный в пути камень. Но кристальное сердце Ллуфа не дрогнуло.

— Ллуф! — засмеялась Дэйя. — Дай ты ему огниво!

— Ни за что, — буркнул он вполоборота. — Ринхорт запретил. Пусть Райтэ учится сам огонь вызывать.

— Да кто он такой, чтобы запрещать?! — вспыхнул я так, что глаза опять стало жечь.

Дейя хлопнула в ладоши:

— Вот, что и требовалось! Уже немного искр есть. Теперь направь их либо на металл котелка, либо на воду.

Заинтересованный Ксантис, задремавший под предлогом того, что "слушает землю", приподнял голову:

— А можно сразу на корешки направить. Земляная агва еще полезней маленьким принцам, когда печеная.

Маленьким! Принцам! Ну, взбешенный заговором, я и направил.

Ни воды, ни овощей, ни котелка, ни валуна. Испарились мгновенно, как не было. На их месте в земле дымилась приличная яма. Сбежавшиеся дарэйли внимательно ее разглядывали, присев на корточки и трогая срезанные, как острейшим ножом, края.

— У него получилось! — засияли светло-зеленые, как морская вода, глаза Дейи.

— Черт знает, что получилось! — покачал головой Ринхорт. — Кто-нибудь видел огонь? Вот и я не видел. Ксантис, агва в поле еще осталась? Накопай, мой ученик почистит. Может, успеет еще, пока Орлин не вернулся.

Медленно, очень медленно, едва сдерживая бешеное рычание, заворочавшееся в груди, я обвел взглядом ухмылявшихся спутников, и заложил руки за спину, сцепив накрепко, чтобы нечаянно не схватиться за меч — я же не самоубийца. Потребовал:

— Объясните, чего вы от меня добиваетесь!

Все уставились на черного рыцаря. Он скрестил руки на груди, видимо, чтобы ненароком не пришибить непонятливого ученика.

— Сколько можно объяснять? — скривились его тонкие губы. — Чтобы ты позаботился об обеде для себя. Будущий правитель, который не в силах сам о себе позаботиться, не способен заботиться ни о ком, и не сможет правильно управлять ни войском, ни страной, ни народом.

— Не надо держать меня за дурака, Ринхорт, — процедил я. — Правителей не воспитывают на кухне.

— Откуда тебе знать? Ты же ничего не помнишь!

— До семи лет нас с братом обучали император Ионт и наша мать. Эту часть жизни я помню.

— Не гоже врать наставнику! — на этот раз рыкнул тигриный дарэйли, причем, со всей щедростью зверской натуры. — В семь лет ты не мог разбираться в тонкостях рукопашного боя или знать в деталях, как делается лук. Но ты его сделал.

На это я знал, что ответить:

— Мне кажется, что там, за Вратами, меня обучали как воина, потому что все, что касается оружия и владения им, вспоминается быстро.

— И не как простого воина, — буркнул Ринхорт. — Чуть больше двух недель я с тобой занимаюсь, за это время новичка не обучить. Готовили тебя в воинскую элиту, это заметно. В чью? Ты приносил кому-то присягу? Кому?

— Это еще не вспомнилось.

— Жаль. Хотелось бы знать, к чему быть готовым, — он перевел взгляд на облака. Мол, с таким ничтожным учеником и говорить не хочется.

Тогда пусть послушает. И все остальные тоже.

— Давайте-ка разберемся, кто есть кто, и зачем я вам нужен, и нужен ли, — тихо сказал я. — Некоторые из вас избрали меня сюзереном и присягнули мне на верность. И теперь вы боитесь, что я сам могу быть вассалом кому-то там, за Вратами, и это может оказаться для вас еще хуже, чем Гончары, потому что вы связаны со мной клятвой. Поэтому Ллуф и Бенх не стали торопиться с присягой, но идут с нами из опасения перед жрецами. Так?

Что-то быстро сползли с них усмешки от моей пламенной речи. Бенх кивнул, подтвердив мои выводы. Серьезный и мрачный, как смерть, Ринхорт попытался что-то сказать, но я так разошелся, что заткнул его одним взглядом.

— Так, я вижу. Но у нас другая клятва. Я не правитель, не хозяин вам и не слуга. Не может один дарэйли быть владыкой или слугой другого дарэйли. Это неправильно. Мы вместе потому, что ваша присяга не дает жрецам Эйне наложить на вас связующие заклятия, она разрушает любые ошейники. Но вы вольны уйти на все четыре стороны, и от этого ничего не изменится. И зря вы меня опекаете, потому что ваша свобода уже не зависит от моей жизни. Теперь жрецы могут вас убить, но уже не смогут поработить.

Ффух… Надо тренироваться в ораторском искусстве, а то эта речь утомила меня больше, чем учебная схватка с Ринхортом. Даже в груди начало знакомо жечь.

"Воздушный" Бенх, хотя к нему это не относилось, поинтересовался:

— Но почему не смогут?

— Не знаю. Я долго пытался понять, почему.

И тут нас удивил тишайший Тион.

— Я тоже думал над этим, — сказал он, — и мне кажется, понял, почему. Дело в том, что с принесением нашей клятвы изменилась не только форма, но и суть бытия дарэйли в Подлунном мире. Подобное не было предусмотрено Гончарами. Это ломает их основополагающие принципы, потому для них так опасен Райтегор. Может быть, в этом и есть его дар, еще не знаю, но без сферы Логоса ри его создании не обошлось, это могу точно сказать.

Орлин подхватил мысль:

— А если изменилась суть нашего бытия, жрецам ничего не остается, никакой зацепки! Мы как бы уходим за Врата, откуда пришел наш сюзерен, и становимся неуязвимы для заклинаний подчинения, как и он сам.

Бенх вздрогнул и, покосившись на недвижно застывшего Ллуфа, сказал:

— Люди часто становятся клятвопреступниками. А если вы нарушите клятву? Снова станете уязвимыми, как теперь мы с Ллуфом?

— Мы не люди, — напомнил Ринхорт. — Наши слова никогда не пусты, в отличие от людских. Мы клянемся всей сущностью. Если нарушим, то, вероятней всего, умрем. Но проверять, так ли это, мне не хочется. Кстати, это и Райтегора касается, хотя его сторона сущности еще не инициирована. Он тоже поклялся как сюзерен защищать нашу жизнь и свободу.

Он говорил, отвернувшись, как будто меня тут не было. Так, пустое место. Притихшая было злость вспыхнула и поглотила меня по макушку.

— Я не светлый дарэйли, чтобы быть вам ангелом-хранителем! — взорвался я. — Ваша свобода и без меня никуда не денется, она — в вас самих, а не во мне, именно об этом была клятва. Иначе это ничем не лучше рабской зависимости! И вы знаете, что пока я с вами, ваша жизнь в еще большей опасности: Гончары охотятся именно за мной. С потерей вас для Сферикала они могут смириться, если им глаза не мозолить, а меня они будут преследовать, пока не уничтожат. Потому я должен идти в замок деда один, так безопаснее для вас.

— Не самое мудрое решение, принц-не-принц, — после длинной паузы заметил Граднир.

— Это мое решение. В конце концов, прошел же я в одиночку Лабиринт Нертаиля.

— Там не было Гончаров.

— Зато было кое-что похуже.

— И что же? — этот вопрос занимал всех без исключения.

Да не рассказать мне им. Что я скажу? Тьма? Ну, тьма, и что? Ее надо почувствовать до самых печенок — как она роется в твоих кишках, лезет в сердце, сосет кровь и пьет мозг. Час за часом… вечность. Там была — Тьма. Такая, что я проклял миг, когда вырвался от жреца и сбежал.

Я молча повернулся и отправился в направлении юго-запада, заметив краем глаза, с какими зловредными ухмылками переглянулись дарэйли — и светлые, и темные.

Глава 10

Шел я долго, злой на весь свет, да и на всю тьму заодно. Особенно, на то, что забыл о коне. Не возвращаться же за ним, дарэйли на смех. Шел, глядя сквозь туман накатившего гнева, как ложится под ноги утоптанная тропа, никуда не сворачивая, прямая, как стрела.

Вот это и показалось странным: иду, ноги передвигаю, а ни рытвины на пути, ни колдобины, ни поворота.

Я поднял голову. Местность вокруг не изменилась. Все так же виднелась впереди горбушка холма, вилась по правую руку река, по левую темнел лес, а позади — я оглянулся — выстроились дарэйли, уткнув руки в бока, и улыбались.

Сцепив зубы, я ускорил шаг. Тропа послушно устремилась навстречу коричневой ленточкой. Дуб, раскинувший могучие ветви на обочине, не приблизился ни на волос. Шуточки Ксантиса, ясно.

Прыгнув с тропы на луг в надежде, что над растениями дарэйли земли не властен, я побежал. Проще было, наверное, бежать по скользкой, движущейся навстречу змее — трава текла под ноги вместе с почвой.

Ветер внезапно усилился, подул в лицо. Я упрямо сжал кулаки, и двигался, чуть согнувшись, чтобы не сбило с ног. Хлынул дождь. Но я тоже дарэйли, и нечего мне тут в лицо плевать всякой сыростью!

Земля под ногами начала проваливаться вместе с травой, пытаясь схватить за ноги, проглотить, а дождь перешел в ливень. Не на того напали! Я двигался вперед скачками, перепрыгивая через ямы. От кожи и мокрой куртки повалил пар.

Снова оглянувшись, я увидел, что немного оторвался, и дарэйли уже не улыбаются. Выстроившись полукругом, они положили друг другу руки на плечи, словно собрались танцевать какой-то сельский танец.

И тут меня слизнуло ураганным порывом ветра. Я покатился, но застрял в кустарнике. Его тоже ломало, выворачивая из земли. Кое-как поднявшись на четвереньки, я цеплялся за ветки кустов, траву. Они легко вырывалась с корнем. Рывком выпрямился, но только потому, что ноги провалились по колено — захочешь, не укатишься. Вытащил ногу, вторую… Только бы не свалиться. Шагнул. Земля опять заколыхалась под ногами.

Если они начнут швырять в меня ножи вместо града, то лучше сдамся, — мелькнула мысль. И тут же ее смело шквалом ярости. Да как они смеют держать меня, как щенка за шкирку?! Меня, Райтегора Энеарелли!

Этот пылающий шквал и кинул меня вперед, и понес, как нес когда-то в Лабиринте семилетнего мальчишку. Я помнил: что-то вошло в меня там, в святилище, ворвалось с чудовищной силой, едва не разодравшей тело и не отнявшей разум. Вошло, вырвало нож из груди брата, швырнуло на Ионта и выкинуло меня в Лабиринт, а там, дрогнув перед Тьмой, свернулось в зерно на дне сердца, но осталось со мной навсегда. И теперь высвобождалось, ломая не только грудную клетку — так, что трещали кости, и в глазах багровело от боли, — ломая мир вокруг.

Оно хотело быть свободным. От всех, от всего. От меня.

Перед глазами возникла темная стена.

— Прочь! — сказал я, врезаясь в нее, как раскаленный клинок.

Стена лопнула, разошлась оплавленными краями. Потом трещали ветки, рухнул поваленный ствол. Звуки растаяли в наступившей тьме. Я снова шел сквозь мир, утонувший во мраке, как шел когда-то по Лабиринту Нертаиля. Мне надо было выйти из ловушки, выжить.

Я вспоминал, словно бегство из святилища было вчера. Сейчас.

Тьма стала багровой, полыхала жаром — таким же, какой полыхал в груди. Но от него уже не было больно. Боль пришла от воды, хлынувшей с неба, и от пара, клубившегося вокруг. Виски ломило, глаза жгло, но я шел.

— Райтэ! — донеслось издалека. — Опомнись!

Я с трудом вспомнил, что это мое имя. Мне казалось, у меня другое имя, но я его забыл. Послышались сухие резкие звуки, словно в небе что-то рвалось. Через миг осознал, что это хлопают крылья.

— Райтегор! Остановись! — раздалось высоко над головой.

Я остановился. Багровая тьма рассеялась. Сквозь ветки снова пробивалось солнце, отражаясь в каплях дождя, висевших на мягких иглах густых зарослей. Над верхушками деревьев парил гигантский орел.

— Оглянись! — крикнул он.

Я посмотрел через плечо. Позади безобразным шрамом уходила сквозь зеленую лесную чащу обгорелая просека в сажень шириной, если эту полосу поваленных деревьев вперемешку с мокрым угольным крошевом можно назвать просекой. По ней мчался, перепрыгивая через вывороченные корни и сломанные, еще дымящиеся стволы, полосатый зверюга с черным рыцарем на загривке.

— Ты цел, Райтэ? — Ринхорт, спрыгнув на землю, подбежал, порывисто сжал мои плечи и тут же резко отпустил, отступив на шаг. — Прости. Тебе нельзя сейчас быть одному. Инициация темных всегда болезненна.

Граднир, освободившись от всадника, встряхнулся, возвращая себе человеческий вид. Затрещали наверху ветки: Орлин упал, сманеврировав одним крылом силы вместо двух орлиных.

Три рыцаря окружили меня и смотрели с таким дружеским беспокойством, что мне стало больно: так смотрел только брат Дьят, когда был жив. Если я хочу, чтобы дед признал меня и снял проклятие, то я не должен впадать в слепую ярость и вести себя, как капризный идиот, срывая раздражение на тех, кто рядом. Вот доберись до жрецов, тогда и срывай.

Я сглотнул внезапный комок в горле, глянул на уродливый шрам в лесу:

— Это я прожег?

Ринхорт кивнул:

— Да. Дейя едва сумела погасить.

— Значит, я все-таки дарэйли огня?

— Может быть. Но, похоже, нет, — сказал он как-то очень неуверенно. — Это похоже на другое…

— На что?

Орлин по-птичьи склонил голову к плечу:

— Ты когда-нибудь слышал легенды о древних, давно исчезнувших созданиях Гончаров? Сказочные виверны, саламандры, грифоны — было это все, было на самом деле, а не в сказках. Да сплыло после утраты знаний. Тогда, в войне Трех миров почти все дарэйли полегли, а Гончары свихнулись. Теперь все забыто напрочь. Но бывают, бывают прозрения. Так вот… То, что мы видели, похоже на дракона.

— Только не это! — взмолился я. Вот Шойна обрадуется: отличная пара для ядовитой гадюки — огнедышащий ящер. — Но ты же говорил: моя сущность — не из сферы Существ!

— Я говорил, что почуял бы свою пищу. Но дело в том, что я… как бы это сказать… ниже дракона в пищевой цепочке.

Всех сожру и успокоюсь.

Граднир в ответ на мой отчаянный взгляд, кашлянул в кулак, пряча улыбку. Ему смешно. В полку Существ прибыло. Целый круг из одного существа.

— Конечно, в клубах огня, дыма и пара мы не разглядели подробностей, — успокоил тигриный дарэйли. И тут же добил: — Но кто еще может с легкостью проложить такой ширины путь среди векового леса, да еще с огоньком? Мы не могли тебя догнать! Не говоря уже о том, чтобы остановить.

А Ринхорт, загибая пальцы, перечислил:

— Сфера Огня — раз. Это в тебе с самого начала проявилось, только я не сразу понял. Сфера Логоса — два. Это Тион почуял. А именно — круг власти. Аспекты этого круга имеют прямое отношение к драконам, это царственная сущность. Три — неуязвимость перед сферой Элементов. Мы не могли тебя задержать, даже объединившись.

— Плюс абсолютное бесстрашие в небе, — добавил Орлин. — Такое ощущение, что полет — твоя составляющая, как у любого дарэйли из круга птиц. И еще — устойчивость к яду Шойны. После двух укусов любой из нас сутки бы не двигался. Это уже круг змей. И посмотри на свои волосы: две пряди отличаются по цвету, симметричны и выглядят подобием драконьих рогов.

— Это седина от невыносимой жизни. Вы меня довели.

— Еще кто кого довел! — Граднир оглушительно заржал. Ему бы лошадью родиться, а не воплощением духа тигра.

Орлин добавил:

— То-то твоя "седина" на закате алая, при луне белая, а на солнце золотится. Не замечал? Нет? Надо чаще умываться. Никто не помнит, чтобы у дарэйли волосы так отражали свет, как лунное золото. Зато о драконах ходят разные легенды. Мы потому и не могли в тебе разобраться, Райтэ, что для создания тебя использовалось несколько кругов нескольких сфер. Такие эксперименты и давали Гончарам древности небывалые сущности: химер всяких, горгулий… Извращенцами слуги Эйне всегда были, даже когда не были жрецами!

Мотнув головой, словно это поможет отмести чудовищные доказательства, я сказал, напирая на каждое слово:

— Я. Не. Дракон. Не хочу!

Граднир рыкнул:

— Начинается! Не принц, не дракон… Скажи еще — не дарэйли, чего уж мелочиться. Сущность не выбирают. Все, садись на загривок и поехали, пора возвращаться, а то девчонки переживают.

Я обвел взглядом их довольные лица и понял:

— Вы это все нарочно устроили? Чтобы я сорвался?

Ринхорт улыбнулся, и было очень непривычно наблюдать на его жестком лице что-то вроде смущения:

— Испытывали тебя, не без того. Думал уже — совсем непробиваемый парень. Пойми, Райтэ, мы не Гончары и не знаем их заклинаний и методов лепки "сосудов". Помним только то, что испытали на своей шкуре, но подвергать такому нельзя ни одно живое существо, даже злейшего врага. Надо было придумать что-то другое, вот мы и пытались.

— Ну, ты и…

— Что — и? Коварный злодей, пожиратель младенцев? Да и пусть! На то я и темный. Мы делали, что могли — время поджимает, а тут еще эта Шойна… Ты должен встретиться с князем, будучи не измочаленной тряпкой, а уже обладая силой дарэйли. Полдела сделано.

— Полдела?! — возмутился я. — И какова же будет вторая половина?

— Надо еще, чтобы ты осознал свою сущность и научился контролировать.

— Да провались она…

— В небо! — подсказал Орлин. — Ну, летать-то я дракона научу. Если он меня не сожрет в процессе учебы. По легендам, это очень прожорливые чешуйчатые "птички".

Контролировать себя я принялся немедленно. Очень уж кулаки зачесались.

— Идем вместе? — испытующе глянули угольные глаза железного рыцаря.

Я кивнул. Да и куда я от них денусь? Чтобы разнести Сферикалы в прах, нужна армия свободных дарэйли, или хотя бы полусотня для начала. "Ты лукавишь, как твой создатель, Райтэ", — зашевелился внутренний голос. Да, признался я себе. Никуда я не денусь от тех, кто стал как братья. И ведь самое странное — не только по крови мы чужды, но и по духу. Что же нас роднит? "Гончары!" — стукнуло по темечку. Изнутри.

* * *

Через неделю отряд Верховного достиг берега реки, от которого уходила через лес выжженная полоса.

Ноздри Сьента хищно раздулись, он улыбался тонкой змеиной улыбкой, а в его руках играл причудливыми гранями, отражая солнечные лучи, крупный кристалл аметиста, выловленный из реки одним из его дарэйли.

Вскоре коллекция находок пополнилась не менее крупным сапфиром, испорченным причудливыми трещинами, и серебряной фигуркой, изумившей Верховного. Он немедленно призвал иерархов сфер Логоса и Огня.

— Посмотрите на это, братья. Кто мог подумать? — протянул он фигурку на ладони.

Рыжий иерарх сферы Огня рассмеялся:

— Теперь я понимаю, почему в рунных построениях Ионта были так причудливо замешаны аспекты по меньшей мере трех сфер.

— Не может быть! — пробормотал Глир. — Авьел говорил…

Спохватившись, он замолчал под прищуренным взглядом льдистых глаз Верховного.

— Так что же говорил наш погибший брат? — приподнялся в улыбке уголок тонких губ Сьента.

— Император работал с кругом власти, создавал идеального завоевателя, как и требовалось Сферикалу.

— Ионт всегда отличался изощренным чувством юмора, — Верховный убрал фигурку в карман. Надо показать находку Шойне, она оценит.

И дарэйли оценила. Ее глаза вспыхнули небывалым восторгом:

— Да, это царственная сущность! Вот почему на принца так слабо подействовал мой яд.

Верховный не разделил восторга:

— Возможно. Я бы очень хотел захватить Райтегора живым, Шойна. Он дважды прошел Врата, и я хочу знать, как это ему удалось. Иди и сделай, о чем мы говорили.

Серебристо-черная змея заскользила по просеке, словно поток отравленной воды, и вскоре растворилась в густой чаще леса.

Мариэт, наблюдавшая издалека, отвернулась, когда Сьент подошел к ней, подбрасывая игрушечную фигурку в ладони.

— Ты ничего не хочешь сказать мне об этом, девочка? — показал он находку.

Дарэйли жизни, глянув мельком, пожала плечами и промолчала.

Желваки на скулах Гончара заиграли, но он сдержал гнев.

— Ну хорошо, Мариэт. Когда все закончится, мы всех поймаем и выживем при этом, я обещаю, что Ллуф станет твоим дарэйлином, если ты и он этого захотите. Но мне кажется, ты не любишь его.

— Я… не знаю, — покраснела она.

Верховный взял ее руку, обтянутую перчаткой.

— Я — знаю. Я — Гончар, милая, ты все время об этом забываешь. Если бы я не чувствовал, не понимал, не видел твою душу до самого дна, то не смог бы осознать твою сущность и вернуть миру. Ты еще не встретила своего дарэйлина. Ты пожалела Ллуфа, он — тебя, вы оба помогли друг другу, но его сущность чужда тебе. Он — застывшее совершенство, а ты — сама жизнь, вечно изменяющаяся, чувственная. Я не мог допустить его влияния на твою силу до того, как ты сама все поймешь. Но за тебя я волнуюсь даже меньше, чем за него.

— Я всегда знала, что не волную тебя! — тут же вознегодовала девушка, забыв, как сердита на этого чудовищного человека. — Чем я для него опасна? Мы оба светлые!

Он засмеялся:

— Милая, ты поглотишь его, как водоворот жемчужину, и даже не поперхнешься, а мы потеряем нашего прекрасного мальчика.

— Но ты обещал, что выбирать — нам.

— Обещал, — вздохнул он, уже жалея, что дрогнул перед немым укором синих глаз. — И мне заранее его жаль. Даже скала не выдержит твоих бурь, треснет и рассыплется, веришь?

Она фыркнула и выдернула руку.

— Не верю! Я тебе уже вот ни на столечко не верю, Сьент. А почему ты приказал не убивать принца?

— У меня есть предчувствие, что не стоит этого делать, как бы хуже не вышло. Его надо ослабить. Ты поможешь мне?

— Конечно, — ее голос снова стал сухим и безжизненным, как сломанная ветка. — Рабы обязаны слушаться своего хозяина.

И Верховный в сердцах зашвырнул серебряную фигурку дракона в кусты.

* * *

Не мог я примириться с такой сущностью, никак не мог! Не утешало и то, что, если верить моим друзьям, по мощи драконы почти не уступали огненным дарэйли, и в воздухе грознее их оружия почти не было, и хитры эти твари настолько, что и самого хитроумного из сферы Логоса почти заткнут. Почти! Это слово действовало на меня, как красная тряпка на быка.

Терпение лопнуло, когда Луана преподнесла мне подарок в честь инициации: серебряного дракончика. Хорошенькая такая тварюшка: вся в шипах, зубы в пасти не помещаются, живот толстенный, лапы короткие… А крылья! Как эти жалкие отростки такую тушу в небо поднимали?

Я зажмурился, вспомнив полет лунной девушки и ее крылья — потоки перламутрового света. И представил рядом с ней дракона в натуральную величину. Захотелось сдохнуть немедленно.

— Они красивые, Райтэ! — успокаивала Луана, тщетно пытаясь погладить серебряную фигурку. Не найдя свободного от рогов, шипов и встопорщенной чешуи места, чмокнула вместо дракончика меня в щеку и, рассмеявшись, ушла.

Через полчаса она уже не смеялась: обиделась, что подарок остался на том привале. Даже призывать не стала: выбросил и выбросил.

Ллуф, приняв мои извинения, тут же снова оскорбился, когда я не стал брать его алмазный подарок. Не признаваться же ему, что я из его рук, украшенных тончайшими браслетами, как у девчонки, совсем ничего не хочу брать.

Браслеты я заметил только недавно, и они мне особенно не нравились. Взгляд то и дело за них цеплялся, пока я не понял, что они вызывают смутное чувство опасности. Какое-то оружие? Но спросить об этом у Ринхорта я не решался. Еще подумает, что я девчачьими цацками интересуюсь. И почему я их раньше не замечал?

Больше никто ко мне не приставал ни с поздравлениями по поводу обретения своего "я", ни с советами, что же мне с собой таким чешуйчатым и огнедышащим делать. Да и не до того было.

Неутомимый Орлин принес тревожные известия.

Войско князя Доранта Энеарелли, отступавшее впереди в таком быстром темпе, что раскидывало лагерь всего часа на четыре и снималось с рассветом, неожиданно остановилось.

Мы шли за ними ни шатко, ни валко, пропуская стороной возвращавшиеся по домам войска Нертаиля, потому отстали значительно, но меня это не беспокоило: в конце концов, конечный пункт известен — родовой замок династии Энеарелли. Замок, зародившейся чуть ли не до войны Трех миров, знавший и времена расцвета, когда князья становились царями, и упадка, как во время Ионта Завоевателя.

Я хотел увидеть его. В том, что он будет моим я перестал сомневаться после инициации. Возьму штурмом, если дед меня не признает. Ради этого соглашусь и на дракона.

Орлин доложил, что от войска деда отделился отряд в две сотни всадников и идет по направлению к Нертаилю, то есть, в нашу сторону.

А от Нертаиля по нашим следам, как ни заметал их дарэйли земли Ксантис, шел Верховный и группа жрецов с двумя десятками рабов. Среди них была Шойна. Разрозненные группы жрецов с дарэйли подтягивались и с других направлений.

Кроме того, королевская гвардия в тысячу конников, возвращавшаяся в столицу бывшей империи (их мы как раз и обошли стороной), вдруг развернулась, и спешным маршем догоняла наших преследователей.

Когда Орлин начертил на песчаном грунте план местности, крестиком показал наш привал и расположение замеченных отрядов, я присвистнул: если отметить направление их движения стрелками, все они сойдутся в одной точке, и лежала она совсем неподалеку от нас.

— Тут как раз старая обитель Гончаров, — сказал Орлин, — я видел ее сверху. Полсотни верст отсюда. Холмы там в округе интересные, похожи на курганы: их двенадцать, и лежат они по окружности вокруг озера, на равных расстояниях друг от друга, за исключением разрыва, где по идее должен быть тринадцатый холм. В центре озера — небольшой скальный остров, там и находится обитель.

Тион кивнул, и я вспомнил наш с ним разговор о штурме. Понятно, почему Ринхорт даже не заикнулся о нем: попробуй-ка штурмовать такую крепость посреди водоема, да еще не зная состава гарнизона. Почему Тион настаивал на такой безнадежной затее?

— И что особенного в этом ските, кроме живописного расположения, если жрецы так переполошились? — спросил я.

— Обычная обитель, ничего особенного я о ней не слышал, — ответил Ринхорт. — Это готовится ловушка для нас: скоро мы окажемся в котле.

Тион отвернулся. Ну, точно что-то знает.

Прорваться из котла, на который вот-вот опустится крышка, можно было только в одном направлении, остававшимся чистым — на северо-запад.

— Выглядит так, что нам не оставляют иных дорог, чтобы мы пошли именно туда, — покачал головой Тион. — Обычная форма ловушки.

Ринхорт кивнул:

— Кроме того, они отсекают нас от цели. Если уйдем на северо-запад, то между нами и княжеством Энеарелли ляжет Закатное море и горная цепь. А прижмут к морю, нам вплавь не уйти. Нужно либо принять бой с жрецами, либо искать иной способ улизнуть.

— Надо уходить по воздуху, — предложил Орлин.

— А ты что скажешь, Бенх?

Воздушный покачал головой:

— Вас девять. Это много, я не так силен. Могу перенести одного-двух, и то на небольшие расстояния и с передышками для восстановления сил. На всех меня не хватит, лошадей придется оставить. Пока по очереди вас перетаскиваю, преимущество сойдет на нет, и место нового лагеря вычислят на раз.

— Не годится. Нам нельзя разделяться.

Орлин склонил голову к плечу, прищурил желтый глаз на черного рыцаря.

— Кстати о лошадях, если их все-равно бросать… Сегодня полнолуние, Ринхорт. К утру у нас будет на чем лететь.

— А я устрою попутный ветер, — обрадовался Бенх. — Им и крыльями не надо будет шевелить. А то на обучение времени не будет.

Дарэйли оживленно переглянулись и, видя мое недоумение, Дейя шепнула:

— Орлин — светлый дарэйли птиц.

Как будто это что-то прояснило.

— Но, Ринхорт, до утра мы будем лишены средств передвижения! — нахмурился Ллуф. — А если нас атакуют?

— Придется рискнуть.

Дарэйли направились к пасшемуся поодаль табуну, только Ллуф выглядел потерянным и расстроенным.

— Я не буду на это смотреть, — сказал он, решительно уходя прочь от стоянки.

— Надо же, его беломраморное сердце не выносит, когда кого-то насильно лишают естества, — презрительно прошептал Бенх за моей спиной.

Я резко развернулся.

— Бенх, ты бы заткнулся. Я слышал, жрецы подвергают почти всех дарэйли при инициации всяким гадостям, далеким от естественных. И ты не исключение, не так ли?

Густо покрасневший Бенх спешно ретировался, а мне наградой стал удивленный и благодарный взгляд Ллуфа. Но я разозлился еще больше. Да чихать мне на его благодарность. Терпеть не могу, когда при мне кого-то унижают!

Наши верные кони, привыкшие даже к Градниру в тигриной ипостаси, отчего-то забеспокоились, заметались по лугу, и пришлось их ловить, спутывать поводьями. Над каждым уложенным на землю животным склонялся наполовину преображенный Орлин. Голова у него была орлиная, все остальное ниже шеи — человеческое, если не считать ставших трехпалыми и когтистыми кистей рук.

То, что он делал, заставило меня вспомнить, что деление на светлых и темных — чисто человеческая условность. Орлин слегка вспарывал когтем конскую шкуру на шее и окунал в рану клюв, затем зажимал края, и через несколько минут можно было разглядеть лишь шрам.

— Я, конечно, знал, что орел — хищник, но зачем он пьет их кровь? — спросил я у Дейи.

— Он передает им часть своего духа, орлиной сущности. К утру кони будут выглядеть почти как он сам в птичьей ипостаси. Огромные птицы, послушные ему. Нам останется переделать уздечки и упряжь, но Луана тут справится.

— Он превращает их в оборотней? И… Шойна тоже могла превратить меня в… в… О, бездна!

Дейя поспешила успокоить:

— Что ты! Шойна — темная сторона сущности, а обращать могут только светлые дарэйли, хранители.

Так я выяснил, что оборотней в Подлунном мире полно.

А ведь мог бы и сам додуматься: если светлая Луана обращала людей в металл, а Ллуф — в камень, то и дарэйли сферы существ — не исключение.

Кони, между тем, бились в агонии, а почти человеческий стон переходил в глухой жутковатый клекот. Трещали их кости, менялись морды, наполовину преобразованные в клювы, из спин выпирали уродливые отростки — будущие крылья. Орлин пытался помочь им, поглаживал, разговаривал, пока несчастные не затихли.

— Это только первый раз так, потом перекидывание становится быстрым и почти безболезненным, — шепнула Дейя. — Но стихийное превращение у них будет только в дни полнолуния, а в остальное время их образ зависит от воли управляющего. Обычно оборотнями управляют Гончары через дарэйли. Эй, ты что так побледнел, Райтэ? Правила восточного Сферикала запрещают обращать людей в животных, правда, у западных это распространено.

— Рабы рабов… Пожалуй, я тоже не могу на это смотреть.

Чем дальше я постигал мой мир, тем меньше он мне нравился.

Ночью, отстояв стражу, я не мог уснуть не только из-за хрипов несчастных животных, доносившихся с луга — они постепенно стихали, — но я ворочался, пытался понять, почему так невыносимо быть самим собой, если я дракон?

Вспомнил о словах Ринхорта: "Мы не могли тебя задержать, даже объединившись". В том состоянии мне было не до расспросов, но фраза зацепила, и я спросил железного рыцаря, что он имел в виду.

— Ты замечал, Райтэ, что мы часто кладем тебе ладони на плечи? — ответил он вопросом на вопрос.

— Не просто замечал. Эти похлопывания приводили меня в бешенство.

— Вот как? — поднял он бровь. — Что ж ты сразу не сказал, что тебя это раздражает? Впрочем, как бы ты ни реагировал, я бы до твоего проявления не признался, в чем тут подвох: ты стал бы защищаться. Одна из целей рукоположения дарэйли — проверка духа. Каждый из нас пытался позвать твою сущность на своем "языке". Родственную сферу мы бы почувствовали по эху в твоей душе. Но сильного резонанса не возникло ни у кого из нас.

— Ллуф не пытался.

— Я запретил ему.

— Почему?

— У ритуала есть и второе свойство, главное. Рукоположением мы передаем часть силы дарэйли, как бы становимся на время крылом чужой души. Это и имеют в виду жрецы под тем, что называют "дары духа".

— То есть, если к человеку прикоснется дарэйли гармонии, то любой создаст гениальное творение?

— Бездарь ничего не создаст, даже если прикоснется сам Эйне, — усмехнулся железный наставник. — Дарэйли даст силу слабому, это да. Наша любовь окрыляет не на словах. Потому жрецы часто одалживают нас своим братьям: кодекс Гончаров запрещает им брать в постель собственных рабов, хотя разрешает соединяться с нами при ритуалах. После нашего прикосновения их духовная сила возрастает, даже физическое тело обновляется, и они сохраняют молодость столетиями. Пока твоя сущность не инициирована, ты, если не считать крохотных выплесков, почти не отличаешься от обычных людей и можешь только пользоваться чужой силой, паразитировать на ней. Еще и поэтому мы не верим, что что те несчастные случаи на нашем пути как-то связаны с твоей сущностью.

Я задумался: а не мог ли я таким же образом расплавить меч Ринхорта в нашей первой учебной схватке? Может, все-таки зря меня записали в драконы?

— Но когда произойдет полная инициация, — продолжил Ринхорт, — ритуал рукоположения станет таким, каким был изначально при магах — это преумножение даров, взаимообогащение. Это и происходит при более глубокой связи, возникающей у пары соединившихся "сосудов духа" — дарэйлинов. Мы усиливаем друг друга. Или, наоборот, ослабляем, если сущности дарэйли — взаимоисключающие, как у меня и Луаны.

— Почему ничего подобного я не чувствовал от Шойны?

— Ты же не впустил ее в душу, не избрал своей дарэйлиной.

— А чем может отравить Ллуф?

Ринхорт дернул плечом, словно на него опустилась невидимая каменная рука.

— Логически — ничем, но камень — неизменная сущность, застывшая. А ты еще растешь, и его вмешательство может помешать росту. Твердость камня полезна на самом последнем этапе инициации, ты до нее еще не добрался. А теперь представь, Райтэ, какова твоя сила, если мы все, положив друг другу руки на плечи, создали цепь, но не смогли тебя удержать?

Мне казалось, тут что-то не так, какая-то хитрость. Ну, не мог же я противостоять девятерым сразу! Кишка тонка будет даже у дракона, а я не… А, никто уже не поверит. Но разве не мог я отражать атаку дарэйли, пользуясь их же силой, полученной при этих навязчивых похлопываниях? Противопоставить им их же дары? По-моему, гениальная догадка.

— А огонь, а власть? — напомнил Ринхорт, когда я изложил ему свою идею. — Этого никто из нас не мог передать, если они изначально не были в тебе. Так какова же должна быть твоя власть, Райтэ, чтобы противопоставить дары, а точнее, сущность — ей самой?

Но он задумался и, настойчиво посоветовав мне спать, как будто это так легко и просто в моем взбудораженном состоянии, ушел сменить постовых.

Уютная поляна вблизи от ручья, выбранная для ночлега, совсем опустела: дарэйли, понадеявшись, что оставшиеся на страже Тион и Ринхорт предупредят об опасности, разбрелись по лесу. Вечно голодный Граднир отправился на охоту.

Полная луна светила так ярко, что девушек можно было бы посадить за вышивку. В покоях императрицы, как я помнил, постоянно околачивались вышивальщицы — вполне благородное занятие для знатных дам, жаль, что от сплетен не отвлекает. Чего только мы с братом не наслушались, пока не подросли до пяти лет — возраста, когда мальчикам впервые дают меч и коня и передают из детской наставникам.

А вот в покоях Лунной королевы Иллиры, — вдруг отчетливо вспомнилось, — никогда не было вышивальщиц. Зачем брать иголку в руки той, кто способен взглядом сотворить, что ей хочется? Линнери — магические существа Лунного мира. Прекрасные, словно сотканные из призрачного света, но вполне, вполне плотные на ощупь, — улыбнулся я, вспомнив.

Я лежал, затаив дыхание, чтобы не спугнуть возвращавшиеся воспоминания. "Может быть, это из-за полнолуния?" — накрыла мысль, но я ее тут же отогнал: это не важно, из-за чего, куда важнее — сами образы, проступавшие из забвения и обретавшие яркость при свете луны.

В Линнерилле меня нашли стражи Врат. Отброшенный ураганом в ущелье, я лежал с переломанными костями и пошевелиться не мог, когда на меня налетели чудовища, оказавшиеся на этот раз не плодом воображения, не призраком Тьмы, а настоящими. Думал — сожрут, а меня поволокли к старшему — отвратительной помеси змеи и таракана. Жвалы у него были как у насекомого, а тело змеиное. Потом я узнал, что только высшие маги, они же элита королевской гвардии, создают себе такое тело. Зато выживаемость у них колоссальная.

От смерти на пороге нового мира спасло только то, что маленькая королева в честь коронации запретила казни. Накануне мать Иллиры скоропостижно, как говорят в таких случаях, скончалась, прожив всего лишь семьсот лет, и корона перешла к ее дочери. Линнери смертны, к счастью.

А потом спасло то, что принц-консорт вынужден был подарить дочери забавного узника. "Ты не понимаешь, папа! Такой игрушки ни у кого больше нет и не будет, потому что он пришел из-за Врат! Он единственный!" — голос маленькой линнери я слышал как наяву, а вот образ девочки не вспоминался, потому что тогда я был так избит на допросе, что почти ослеп.

Меня поставили на ноги маги и привезли в столицу Линнерилла. Там я и вырос — в ее дворце, на ступеньке трона, которую делил с уродливым шутом к всеобщему веселью придворных. Тычки острого локтя шута еще можно было терпеть, но куда хуже был его острый язык. Я, изгой и чужак, не имел права мстить даже самому низкородному из линнери, за это полагалась мучительная смерть.

Когда мне исполнилось десять, я убил мерзавца на глазах той, перед кем он особенно старался меня унизить. И опять Иллира отстояла мою жизнь перед своим отцом и советниками. Вот тогда мной и занялся всерьез отец королевы, решивший, что раз ему не дали меня убить, то он и его люди будут спускать с меня шкуру каждый день на тренировках.

Сколько раз я лежал при смерти после "тренировочных" боев — не счесть, но не раз и не два. Иллира крадучись приходила ко мне и целовала синяки и раны. Я уже не представлял жизни без нее, без сияющих звездами синих глаз, без прикосновений ее тонких, прохладных пальчиков к моему всегда горячему лбу.

Когда королева достигнет совершеннолетия, консорт прежней королевы-матери должен последовать за супругой. И я бы с удовольствием наблюдал за казнью моего мучителя, но перед этим случилась ночь моего бегства из Линнерилла. Ночь, когда Иллира соблазнила меня, свою неразлучную "игрушку".

Воспоминания накрыли меня, как поток лунного света. Как она была нежна!

Но после всего она и помогла бежать. "Ты вернешься, потому что ты — мой! Ты принадлежишь нашему миру", — шептали ее губы.

Ее лорды, и без того мечтавшие увидеть внутренности "этого урода и ничтожества" разорвали бы меня на клочки. Потому что нас с королевой застукал первый советник, почему-то посмевший войти в спальню без доклада. И я убил его. Высшего мага. Я? Как сумел?

"Ну, ты и крут, Райтэ!" — фыркнул внутренний голос. Меня обожгла близость догадки, но мысль была такая же зыбкая, как лунный блик — скорее, предвкушение, чем догадка.

Если бы я мог спросить императора Ионта, какую сущность он призвал в Подлунный мир! Разгадка крылась в его душе, в его замыслах и целях. Ринхорт говорил: немалый огонь должен полыхать в душе Гончара, чтобы на него прилетела эйнера. И в этом жаре Гончар обжигает потом "сосуд с дарами духов", чтобы получить дарэйли.

Те смутные крохи, что помнились из детства, ни на волос не приближали к пониманию. Зато пришла уверенность: я не дракон. Меня могли с ним спутать. Ведь и дракона никто не видел!

Если я хочу осознать свой проклятый дар, то должен разобраться в действиях жреца Ионта. Какую сущность мог призвать в мир этот убийца?

Картинки детства: трупы, трупы, трупы… скорченные, окровавленные, расчлененные. По ним ползали мухи летом, на них лежал красный снег зимой, когда Завоеватель специально провозил нас с Дьятом через неостывшие еще, смердящие кровью и содержимым кишок поля сражений. Этот запах въелся в ноздри навеки. Император хотел, чтобы мы видели, на чем строится его великое государство.

Иногда мне казалось, он специально устраивает чью-либо казнь, чтобы мы не забывали, как ничтожна и легко отторжима человеческая жизнь. Страх смерти — основной, что управляет человеком, — учил он.

И заставлял нас спускаться в казематы. Мы с братом наблюдали за пытками, кусая губы от ужаса и отвращения. Отвернуться, зажмуриться было нельзя: у того, кого мы считали отцом, была тяжелая рука и страшный хлыст, рассекавший кожу до кости. И смотрел он не на жертв, корчившихся на дыбе или в тисках, не на тех, с кого заживо снимали кожу. Он смотрел на меня и Дьята — пристально, изучающе.

Император водил нас в кварталы нищих, выбирая самые жалкие лачуги со сворой голодных детей с тощими как тростинки конечностями и опухшими животами, в приюты убогих с ковыляющими на костылях стариками и старухами. Ионт подавал им милостыню, и — великий Эйне! — сколько обожания вспыхивало в их полуразумных глазах. Он, отобравший жизнь их детей-кормильцев, павших в его бесконечных войнах, покупал их молитвы за грош и не забывал смотреть на наши с Дьятом лица.

Может быть, наш жрец выбирал тогда, кто из нас двоих будет убит, а кто станет его рабом? Вычислял, кто из нас станет темным разрушителем, а кто — светлым хранителем?

Ему нужно было орудие для его целей. А цель просматривалась лишь одна — власть. Власти много не бывает. Но это сфера Логоса. Причем тут тогда аспекты огня, существ и элементов?

Нет, ни на волос к пониманию моей сущности не приблизят меня эти размышления. Вот воскресить бы Ионта и допросить с пристрастием…

Зайдем с другой стороны. В Линнерилле знали, что я — однокрылый. Что еще поняли обо мне их маги? Почему Иллира настояла, чтобы меня обучали, как равного им? Сомневаюсь, что у меня были какие-то способности. Хотя… именно этими заклинаниями я освобождаю здесь дарэйли.

Возможно, линнери воспользовались моей ненавистью к убийце моей матери и брата. Возможно, они хотят моими руками уничтожить слуг Эйне и убрать с дороги их рабов, или даже сделать нас своими союзниками. А ведь Гончары и дарэйли — единственные, кто защищает Врата от вторжения высших лунных магов. Еще договор Трех миров. Но кто же не знает, что мирные договоры существуют только до тех пор, пока их невыгодно нарушать, пока скапливаются силы для новой атаки?

Посмотреть бы на него, что за договор. И хорошо бы увидеть подлинник, а то копиям доверять нельзя. Ионт как-то показывал нам с Дьятом копию, хранившуюся у него, но текста я не помнил, а при возвращении из Лабиринта я случайно устроил пожар именно в том хранилище — прорывался через охрану, и единственное оружие, что у меня было с собой, кроме жреческого ножа, — глаза.

Королева Иллира тоже что-то говорила о Договоре…

Луна зашла за тучу, и воспоминания сразу померкли. "Может быть, у меня их никто не отнимал?" — нахмурился я, подсчитав, что вышел из Лабиринта как раз в новолуние, почти три недели назад, и, если память о Линнерилле как-то зависит от фазы "ночной хозяйки", то неудивительно, что я ничего не помнил.

— Ты что не спишь, Райтэ? — проворчал сменившийся железный рыцарь, устраиваясь неподалеку на ворохе листьев.

— Думаю, почему Гончары так долго не нападают, и почему Шойна меня не убила, когда могла.

— У нее не было приказа. Гончары надеются использовать тебя, потому и пытаются загнать в какую-нибудь ловушку и поймать. Не верю я, что они не могут нас найти, хотя Ксантис и заметает следы…

— Все, кому не лень, хотят меня использовать! — проворчал я.

— Гордись своей особой ценностью. Все, спи, будущий княжич. Завтра подумаем над всем этим, — пробормотал дарэйли и мгновенно уснул.

Меня всегда поражала его способность полной и моментальной отключки, словно он на время сна превращался в бесчувственное железо.

На стражу встали Ллуф и Бенх.

При Ллуфе я никогда не сплю, не знаю почему. И, хотя мы опять примирились с существованием друг друга, но привычка уже въелась. Не доверяю я этой прекрасной каменной морде.

Поняв, что ближайшие два часа спать не придется, я ушел подальше. А чтобы наверняка не уснуть, сел под дерево у ручья и настроился ждать, когда снова появится луна.

Но вместо нее пришла Шойна.

Сначала я почувствовал резкую боль в шейной мышце на месте старого укуса. Горло тут же перехватил спазм, крик так и не вырвался.

В воздухе мелькнула чудовищная толстая петля, захлестнувшая плечи. Тело оказалось плотно прижатым к шершавой коре дерева, под лопатку для полного счастья вонзился сучок. "Зря только лошадей загубили", — мелькнула мысль, когда с ветки свесилась змеиная голова.

Ксантис непрерывно "слушает землю", даже когда спит, но Шойна подобралась по деревьям. Мелькнул раздвоенный язык. Я дернул головой, и кончик змеиного языка щелкнул меня по носу. Шойна тихо засмеялась, придвинулась к самому уху:

— Я соскучилась, мой маленький принц, — щекотнул меня свистящий шепот. — Если ты не будешь кричать и дергаться, второй раз не укушу.

Я кивнул. При всем желании не закричать — немота сковала горло, дышалось с трудом.

— Вот и хорошо, — прошептала Шойна, ослабив хватку. Змеиные кольца опали на траву. Через миг обнаженная девушка опустилась передо мной на колени, провела рукой, и сразу внизу живота заполыхал нестерпимый жар. — Ого! Вижу, ты тоже соскучился. У нас мало времени, но… на маленькое удовольствие хватит, мой милый дракон.

"Откуда она узнала о драконе?" — удивился я.

Второго укуса не последовало, значит, убивать меня она будет не сразу. Сначала — пытка. Огненная боль наслаждения и ненависти. Она торопилась, но не настолько, чтобы не помучить.

— Жаль, что у нас не может быть детей, — прошептала она, поднимаясь.

— Почему? — язык после укуса ворочался с трудом.

Она провела ладонью по моей щеке с какой-то даже нежностью и грустью. Вздохнула:

— А твой ржавый наставник тебе не рассказывал, что Гончары делают с девочками-дарэйли? После первой инициации мы все уже бесплодны.

— Я отомщу за тебя, Шойна, — вырвалось у меня. — За всех.

Ее ресницы изумленно взлетели, а глаза ало зажглись, но быстро погасли. Тихий голос дрогнул:

— Прости, Райтэ, я должна…

— Я знаю и не виню тебя. Ты не можешь сопротивляться приказу жреца. Что же ты медлишь? Убивай, видишь, я совсем беспомощен.

Она почувствовала подвох, прищурилась:

— Ты совсем не боишься смерти?

— Очень боюсь, — сказал я. — Но мои друзья отомстят.

— Какие друзья? — усмехнулась Шойна. — Нет больше твоих друзей. Все почти мертвы.

Я похолодел и дернулся, показав раньше времени, что яд прекращал действие. Она преобразилась мгновенно. Змея захлестнула кольцами плечи, сжала до хруста костей. Сверкнули ядовитые клыки и вкатили в шею новую порцию яда.

Оценив последовавшую паузу как знак согласия на молчание, Шойна отодвинулась, заглянула мне в глаза, и мне почудилась непонятная мольба, пробившаяся со дна ее исковерканной хищной души.

— Почему ты не убьешь меня, Райтэ?

Хороший вопрос. Особенно сейчас, когда я снова и пальцем не могу пошевелить.

— Зачем, Шойна?

— Чтобы прекратить мою муку. Или тебе интересны только бессмысленные смерти, как гибель тех селян?

— Каких селян?

— Удобно притворяться беспамятным. Или ты забыл тот милый трактир в Базре и нашу восхитительную ночь? Ты уничтожил и рекрутеров, и всех жителей вместе с детьми, даже в лесу до них добрался. Больше некому. Только ты не подчиняешься запретам Гончаров.

Так и знал, что меня опять сделают крайним. Пока я сам не выяснил, кто меня так подставляет, все мои слова будут пустым звуком. И тут неуместная мысль пришла в голову: почему то убийственное и всемогущее, судя по трагедии в Базре, нечто не тронуло ни меня, ни моих вассалов? Получается, что к Гончарам оно не имеет никакого отношения? Тогда еще более непонятно, чем оно может быть.

— Молчишь, принц? — прошипела Шойна. — Мне плевать на тех, у кого ты отнял жизнь просто так, даже не заметив. Но ты… ты еще более жесток, если не хочешь взять мою. Будь ты проклят!

Вот где логика? Она же меня парализовала, и теперь требует, чтобы я ее убил. Чудненько.

Снова преобразившись, дарэйли заговорила холодно и жестко.

— Тебя хочет видеть Верховный и твой дед, князь Дорант Энеарелли. Он скоро прибудет в Озерную обитель. Мне велено передать, что Верховный предлагает тебе стать одним из них, и князь будет твоим наставником. Твоих друзей оживит дарэйли жизни Мариэт, если ты согласишься.

— Стать Гончаром? — просипел я. — После смерти друзей?

— Верховный обещал вернуть им жизнь.

— Не могу поверить в такое чудо. Даже если эта Мариэт сумеет заставить их двигаться, это будут просто мертвые рабы, послушные поднявшей их воле.

— Придется поверить, когда ты увидишь мальчишку, оживленного после того, как к нему прикоснулся Ллуф. Он ничем не отличается от обычного человека.

Ллуф! Страшная догадка пронзила меня. Словно в ответ на нее, кусты, отделявшие ручей от поляны, едва слышно зашелестели, как от несильного ветра, и показался беловолосый красавец, державший живого и невредимого Бенха. Вторая рука "каменного" зажимала жертве рот. В свете луны дарэйли воздуха казался синим от ужаса, его глаза были расширены, колени тряслись. Увидев Шойну, он дернулся, замычал, но вырваться не смог.

Предатель подвел жертву к нам, и ядовитая воительница нанесла в шею Бенха два быстрых укуса. Подхватив парализованного, Ллуф уложил его на траву.

— Все? — спросила Шойна.

Белобрысый молча поднял руку, сложив пальцы в знак V, вопросительно посмотрел на девушку. Она отошла от меня, и ее прищуренный взгляд выискивающее заскользил по сторонам. "Неужели двое сумели спрятаться? — попытался я расшифровать увиденную пантомиму. — Потому этот бездушный булыжник и помалкивает".

При свете луны белокожий Ллуф казался замороженным мертвецом. Он уставился на меня пустым, ни единой мысли не выражающим взглядом, и задумчиво разминал пальцы.

Странно, но уже никакого страха я перед ним не испытывал. Совсем. Только лютую злость на предателя. Но даже ярость не помешала понять, что проклинать мне нужно в первую очередь себя: теперь, когда стало поздно, я догадался, что за тончайшие браслеты обвивали оба его запястья. Если приглядеться, от них отходила серебристая паутинка, таявшая в воздухе. На Шойне были такие же.

Это не браслеты, — внезапно озарило меня. Нити, связавшие раба с хозяином. Ну почему, почему я раньше этого не понял?!

Внезапно Шойна, словно почуяв добычу, вскинула руку, показывая на возвышавшийся поодаль дуб с мощным стволом и побежала к нему. И в этот момент земля под моими ногами лопнула с оглушительным звуком, словно по ней ударили огромным молотом из самых недр, и я, не успев моргнуть, подлетел на воздушной волне и тут же провалился в темную бездну, залепившую мне влажной землей рот и глаза.

Последнее, что подарил мне исчезающий мир — легкий толчок в грудь и мелькнувшее перед этим узкое длинное тельце небольшой змеи. Подарок от Шойны?

Глава 11

Верховный часто перечитывал дневники императора, пытаясь понять, какую сущность тот призвал в мир и передал своему чудовищному порождению, но пока ничто не подтолкнуло Сьента к окончательной разгадке, а ошибиться было нельзя, иначе не удастся подчинить мальчишку. Дракон, надо же…

Почему Сьенту не верилось в столь очевидное решение?

Не потому ли, что дневники наводили на другую мысль: его старый враг любил власть, но смыслом жизни было для него единственное детище — империя. Эта страсть была главной. Ионту нужна была любовь подданных, но прежде всего к империи. Завоеватель не мог избрать для наследника нечеловеческую форму. Он-то знал, что подданных не удержать одним только страхом перед драконом-императором, не говоря уже о новых завоеваниях.

Люди будут стоять насмерть, лишь бы не попасть под власть огнедышащего чудовища. Нет, император не мог вылепить дракона. Не мог поставить месть превыше любви к империи. Как бы Сьент не ненавидел своего врага, он признавал: Ионт был великим государем.

Потому Верховный не поверил своим глазам, когда увидел послание Ллуфа — алмазного дракончика. Не поверил, несмотря на то, что был найден и серебряный, наверняка подарок Луаны. Не поверил, хотя Шойна подтвердила, что почуяла эхо сущности огнедышащего дракона. Вот уж кому нельзя доверять, так это змеиной дарэйли. Случайно ли она упустила Райтегора?

— Как сквозь землю провалился, — понурив голову с сотней печально повисших косичек, оправдывалась Шойна.

— Почему — как? — проворчал Ллуф. — Туда и провалился. Если бы ты не решила развлечься…

— Если бы ты вовремя обезвредил Ксантиса…

— Вы оба упустили принца! — прервал перебранку Верховный, поднялся с раскладного стула и, заложив руки за спину, прошелся по ковру, брошенному в походном шатре прямо на траву. — Оба не выполнили приказ.

Дарэйли переглянулись, и Сьент уловил отсвет торжества в глазах обоих. Рабы, переданные ему во временное пользование совсем не огорчены неудачей, совсем. "Распустились! Оба порченные, толку уже не будет. Придется их все-таки усыпить", — поморщился он. Но радикальные меры применять не хотелось.

— Остается надеяться, что мальчишка попытается спасти своих друзей и попадется. Но на этот раз наказание будет, Шойна, — припустил он гнева в голос. — Раз приказ не выполнен, все мои обещания аннулируются. Не быть тебе ни дарэйлиной крон-принца, ни, разумеется, императрицей. И ты, Ллуф, — повернулся он к беловолосому, — забудь о Ринхорте. Оживлять я его не собираюсь до тех пор, пока Райтегор не будет найден и пленен. И пока этого не случится, вы с Шойной… будете друг другу дарэйлинами.

"По-моему, это достаточное наказание", — удовлетворенно хмыкнул про себя Сьент, заметив, что змеиная дарэйли косится на Ллуфа уже не с видом заговорщицы, а с лютой ненавистью. Соединяй несоединимое и властвуй, как завещал Ионт Завоеватель.

"Кто же ты, принц, дьявол тебя подери? Зачем тебе разрушать равновесие мира? Или по незнанию, или по приказу?" — с силой потер переносицу Сьент, взмахом левой руки отправляя дарэйли из шатра.

— Не хотите быть дарэйлинами, я вижу? Тогда идите к иерарху Глиру, оба.

— Но господин, — вскинулась змеиная дарэйли. — Я не хочу ублажать Глира! Он отвратителен!

— Раз ты не выполнила мой приказ, Шойна, твое желание уже не имеет значения. Только я имею привычку спрашивать у своих рабов согласия, но мне не нужны дарэйли, не выполняющие приказа. Потому я решил удовлетворить просьбу иерарха Глира и передать вас ему до окончательного решения собрания сфер. Оно будет завтра в Озерной обители.

Злые слезы выступили на глазах девушки. На лице Ллуфа, словно застывшего в тот момент, когда Сьент отказался воскресить Ринхорта, не дрогнул ни один мускул, но взгляд, которым он одарил Сьента, был долгим. Невыразительным и долгим.

— Неплохо, малыш, — тихо сказал Сьент. — Ты еще научись таким взглядом убивать и стань уникальным среди многих дарэйли камня. Только тогда ты будешь мне полезен, и у тебя появится шанс навсегда избавиться от навязчивых ценителей твоей красоты.

"А пока подержу тебя подальше от Мариэт", — договорил он уже про себя.

— Ханна! — позвал он, когда Ллуф дрогнул, склонив голову, и оба дарэйли ушли, стараясь не прикоснуться друг к другу даже случайно.

Из-за ширмы, отгораживающей угол шатра, появилась тонкая женская фигура.

— Завари мне что-нибудь освежающее, Ханна.

— Слушаюсь, господин, — поклонилась служанка.

— Ты не рабыня, чтобы называть меня господином, — поморщился Сьент.

Этой ночью у Верховного снова разболелась голова, но будить Мариэт он не стал. Пусть девочка наберется сил: они скоро ей понадобятся, если Райтэ все-таки будет пойман, и ей придется воскресить семерых дарэйли. Сумеет ли? И — вечное сомнение — стоит ли их воскрешать? Не придется ли потом умыться кровавыми слезами за такое решение?

Сферикал наверняка будет настаивать на том, чтобы не выполнять данное принцу обещание — ведь оно служит лишь крючком, чтобы поймать эту верткую рыбку. "Но тогда я перестану уважать себя", — знал Сьент. До сих пор ему удавалось не давать опрометчивых обещаний, потому держал данное слово. Если не считать Шойну. И пусть она — всего лишь дарэйли. Разве не потому сам Эйне был благосклонен к жрецу Сьенту, что тот уважал дары Сущего во всем, даже в исковерканной "глине"?

— Зачем же я, дурак, обещал ей? — прошипел Сьент не хуже змеи — приступ головной боли усилился, и мысль сбивалась, как судно с галса при шторме. И ответил сам себе: — Затем, что решил загрести жар чужими руками и надеялся на то, что ее убьет Ринхорт. И прогадал.

Легкий вскрик заставил его оглянуться: Щепка, споткнувшись на ровном месте, опрокинула на себя чашку с кипятком.

— Потерпи, Ханна, сейчас я разбужу Мариэт.

Девушка испуганно замотала головой:

— Не надо, господин, пожалуйста, не надо. Я привычная. У меня всегда все из рук валится. Сейчас маслом смажу ожог, и болеть не будет.

Сьент не стал настаивать. Ханна боялась всех дарэйли до паники, что светлых, что темных. С ее точки зрения, они все — исчадия ада. В принципе, в глубине души Верховный был с ней согласен, с той поправкой, что все дарэйли — падшие в Подлунный мир ангелы. Падшие по воле Гончаров. "Только нас, людей, бог Сущего наградил свободой воли!" — вознес он благодарственную молитву, подходя к конопатой служанке, изо всех сил сдерживавшей слезы боли.

— Ты знаешь, Ханна, что Мариэт могла бы излечить не только ожог, но и веснушки, и последствия оспы? — спросил он, легонько коснувшись кончиками пальцев девичьей щеки.

— Не надо, — девушка упрямо закусила губу.

Сьент поднял за подбородок ее опущенную голову.

— Надо, Ханна. Потому что ты стала бы лучше любой из красавиц-дарэйли, которыми ты втайне восхищаешься. У тебя прекрасные глаза, восхитительные волосы, гибкая фигура и правильные черты лица. Просто их не видно. Твоя красота украдена болезнью, разве это справедливо? Разве правильно, что ты сама не знаешь, насколько хороша? Дарэйли Ринхорт рассмотрел тебя под слоем грязи и оказался прав: ты истинный бриллиант.

Служанка не выдержала пристального взгляда льдистых глаз Верховного и опустила пушистые ресницы. И в тот же миг почувствовала на губах нежный, не слишком настойчивый поцелуй. Не успела девушка перепугаться, как Сьент отпустил ее.

— Подумай, Ханна, стоит ли позволять страху съедать не только твою красоту, но и разум, — улыбнулся он. — Глупо бояться дарэйли, особенно, после того, как разделила ложе с одним из них. Ведь Ринхорт тебя ничем не обидел. Мне кажется, он даже слегка в тебя влюбился.

Щепка вспыхнула, как маков цвет. Под румянцем стали не так заметны оспины на щеках, зато Сьент убедился, что девушка действительно очень мила. Он забавлялся смущением селянки. Захотелось смять ее в руках, как розу, затащить в постель и не выпускать до рассвета. У него так давно не было женщин… Верховный срочно отошел, заложив руки за спину.

— Иди, Ханна. И не бойся меня. Я уже тридцать лет соблюдаю целибат и не нарушу обет даже ради тебя.

— Но вы же Гончар! — прозвенел в спину дрожащий голосок. — Я слышала, что такие, как вы…

Он резко развернулся, его золотистые волосы развеялись и в беспорядке рассыпались по плечам.

— Да, такие как мы насильно берут девственниц и зверски убивают! Это ты слышала? Такие как мы, изверги, спят с теми, кого люди считают нашими детьми, и друг другу одалживают на ночь! Такое говорят о Гончарах? И правильно говорят! Но не я, Ханна! Не я! И не древние Гончары — основатели нашего братства. Они были чисты и мудры. Спроси у любого из моих дарэйли — прикасался ли я к ним хотя бы так невинно, как сегодня к твоим губам? На моих руках нет крови ни дарэйли, ни их матерей! Уходи!

Последнее он прорычал так яростно, что перепуганная гневной вспышкой девушка вылетела из шатра без памяти. Сьент только тогда заметил, что ногти сжатых в кулаки пальцев рассекли кожу.

— Дьявол! Я теряю контроль над собой, — зло прошептал он. — А ведь еще до ста лет не дожил. Что же будет дальше? Стану таким же маразматиком, как прежний Верховный?

— Не станешь! — донеслось из-за ширмы. Закутанная в черное покрывало Мариэт выскользнула, подошла вплотную и положила ладони на плечи Сьента. Она даже вуаль успела нацепить на всякий случай, и перчатки не забыла натянуть. — Пока я жива, не допущу такого.

— Я разбудил тебя, Мариэт? Прости.

— Не ты. Я почувствовала, когда вошла Шойна, и с тех пор не сплю. Терпеть ее не могу! Идем, полечу твои болячки, раз уж трусиха Щепка от меня сбежала, — хихикнула рабыня, волоча за ширму слабо упиравшегося хозяина.

Грозный для всех других смертных (а дарэйли не были исключением) Верховный совершенно терялся, когда чувствовал прикосновение теплого шелка, почти всегда обтягивавшего кисти рук Мариэт.

По просьбе Сьента она не снимала защиту даже ложась спать, но теперь, устроившись на ложе из медвежьих шкур и по-хозяйски положив на колени голову господина, дарэйли стянула перчатки, помогая себе белоснежными сахарными зубками.

Вуаль уже давно отлетела в сторону, и в тусклом свете лампады на расплетенных густых волосах девушки играли фиолетовые отблески. Под плотной черной накидкой, распахнувшейся на груди, не оказалось ни клочка одежды, и когда Сьент приоткрыл глаза, то сразу же зажмурил.

— Ты лечить меня притащила или соблазнять? — проворчал он. — Хватит с меня на сегодня.

— А почему ты никогда не прикасался ко мне так, как к сегодня к Щепке? Я видела, не отпирайся! Разве она красивее меня? — надулись капризные алые губы, подозрительно влажно блестевшие.

Неужели юная негодница у кого-то позаимствовала помаду? И когда она успела повзрослеть? Груди стали женственно полными, округлыми и уже не торчали вперед дерзкими конусами. Полной инициации дарэйли достигла всего месяц назад, и теперь ее нескладная, по-подростковому угловатая фигура стремительно достигала идеала. А уж после того, как она едва не соблазнила даже Ллуфа, девица совсем с цепи сорвалась.

— Оденься немедленно, Мариэт!

— Не могу. Мою рубашку недоштопала Ханна, а врожденных лат, как у Шойны, у меня нет. Почему мой создатель не позаботился о моей броне?

Мариэт, массируя виски Сьента, склонилась ниже, шаловливо дунула ему в плотно зажмуренные глаза. Локон, заправленный за ухо, выскользнул, и девчонка не преминула пощекотать пушистым кончиком аристократически тонкий нос хозяина. Сьент чихнул от души, но глаза не открыл.

— Потому что такова твоя сущность, девочка. Жизнь беззащитна. Может быть, потом ты сумеешь отрастить себе толстую шкуру, но я не хотел бы тебя видеть такой.

— Ты вообще не хочешь меня видеть, — обиженно заметила девушка.

— Надень хотя бы рваную рубашку. Почему, кстати, она порвалась?

— Я ее случайно коснулась голыми руками, — девушка наверняка покраснела, судя по смущенному голосу, но полюбоваться, как ее алебастровая, словно светившаяся изнутри, кожа расцвела розами на щеках, Сьент не мог. Никакая сила не заставила бы сейчас его открыть глаза, пока негодница провоцирует.

— Понятно. Лен снова начал расти? — догадался он.

— Даже зацвел! — с гордостью сообщила дарэйли.

— Там еще осталось, что зашивать?

— Рукава пришлось обрезать.

— А почему ты сняла заговоренные перчатки? Я же тебе запретил, пока ты не научишься контролировать силу.

— Хотела Щепку подкараулить и излечить. Ой! Сьент! Помоги!

Верховный колебался несколько секунд — не очередная ли уловка шалуньи? — но шкура под ним ощутимо дернулась, и он кувырком покатился с ложа. Глаза, разумеется, пришлось открыть, а в руке уже чувствовалась тяжесть меча — защиту Гончар вызвал мгновенно.

Мариэт, сверкнув ослепительным телом, нырнула за его спину, а перед Сьентом вздыбилась, размахивая разрезанными лапами с вырванными когтями, медвежья шкура.

Казалось бы — что там какая-то шкура? Не медведь же, в самом деле. Но Сьент с тех пор, как обзавелся дарэйли жизни, заучил до печенок: даже нитка, выскользнувшая из рук светлой хранительницы, может задушить. А тут — целая шкура с лапами, да еще и без головы. То есть, никакой Логос не поможет.

Через несколько секунд от оживших медвежьих останков не уцелело ни лоскутка. Сьент, порубив шкуру в клочья, вызвал дарэйли огня, и шатер наполнился вонью от горелой шерсти.

— Ну, Мариэт… Больше не размахивай зря руками, будь так добра.

— Не буду. Честно.

Девушка всхлипнула: и страшно, и шкуру жалко. Хорошо, что она, пока хозяин притворялся слепым, успела погладить только одну — посмотреть, что из этого получится.

— Ну, идем к остальным, раз мы остались без ночлега, — вздохнул Сьент. — Может, найдется и одежда для тебя.

Второй шатер Верховного стоял рядом: там расположились слуги и остальные рабы Сьента, но Мариэт вдруг решила полюбоваться полной луной и утащила Гончара к обрыву реки, откуда "ночная хозяйка" была видна особенно хорошо.

— Сьент, скажи, зачем Сущему нужен твой целибат? — зашептала девушка, тесно прижавшись к теплому боку мужчины. — Такая клятва кощунственна для его детей — живых существ, рожденных жить и размножаться.

Сьент попытался отодвинуться, но тонкие пальчики вцепились накрепко:

— Мне холодно!

— Тогда идем в шатер, Мариэт.

— Не настолько холодно. Ты только не отодвигайся. И не уходи от ответа!

— Я не ухожу. Обет безбрачия я дал не богу Эйне, а единственной женщине, которую любил. Я поклялся, что если не женюсь на ней, то не женюсь ни на ком, и у меня не будет других женщин, пока она сама не разорвет клятву.

— А почему ты на ней не женился? Не хотел убивать и делать из нее эйнеру?

— Тогда я еще не был Гончаром. Мы обручились, но нас разлучили. А потом она умерла, так и не освободив меня от клятвы, а я стал Гончаром.

— Тогда ты обязан был жениться, чтобы призвать эйнеру. Разве не так?

— Нет. Для этого совсем не обязательно знать женщину и, тем более, жениться. Только в особых кругах некоторых сфер это необходимо. Например, в круге Жизни. Как видишь, — он слегка приподнял ее подбородок, и девушка томно закрыла глаза в ожидании поцелуя, но получила легкий щелчок по носу, — я и эту необходимость обошел. По заветам древних братьев, Гончары, за немногими исключениями, обязаны соблюдать целибат. Сейчас эти заветы почти никто и вспоминать не хочет. Но я не стал бы тем, кем стал, если бы оступился. Потому все твои попытки будут напрасны, девочка. Я люблю тебя, и всегда буду любить, но как дочь, не более.

Девушка вздохнула.

— Но я тебе не дочь. Ты не создавал эйнеру, чтобы создать меня. И я не хочу любить тебя, как дочь, — помолчав, она ревниво уточнила. — А ту женщину ты до сих пор любишь?

— Да. Она была и останется моей единственной. Дарэйлиной, если тебе так понятнее.

— Зачем тогда ты целовал Щепку, бессовестный?

— Чтобы она поверила в себя и согласилась на твою помощь.

Он не стал говорить, что обрек Ханну на смерть, собираясь сделать из нее эйнеру. Но не сам, нет. Сам Верховный должен остаться безгрешен. Он решил отдать ее князю Доранту. Старая княгиня Анита, как знал Сьент, совсем одряхлела, в отличие от своего супруга, регулярно получавшего подпитку от рабов его наставника Сьента. А после смерти княгини настанет удобный момент, чтобы окончательно втянуть в Сферикал упрямого бунтаря, не торопившегося перейти из неофитов в ряды посвященных Гончаров. Князь отговаривался тем, что, пока княгиня жива, он не может взять девушку для призыва эйнеры.

Признаться Мариэт в том, что ведет грязную игру, Сьент не хотел: в ее глазах он должен оставаться чистым. Во всяком случае, пока она сама не поймет, что политика не терпит чистоты. Невозможно построить дом и не испачкать рук.

Дарэйли почувствовала его неискренность, отодвинулась, буркнув:

— Идем, пожалуй. Я замерзла и хочу спать.

Но у полога, прикрывавшего вход в шатер, она развернулась и положила ладони ему на плечи, с мольбой заглядывая в глаза.

— Сьент, ты правда читаешь мою душу лучше, чем я сама. Мы с Ллуфом не сможем долго быть дарэйлинами. Но не потому, что ты напридумывал всякие глупости о наших сущностях, а потому, что я уже точно поняла: я больше люблю другого.

Он покачал головой:

— Милая моя, ты еще не встретила своего дарэйлина.

— Враки! — она упрямо топнула ножкой. — Скажи, а если я воскрешу ту женщину и попрошу ее освободить тебя от обета, ты сможешь полюбить… другую девушку?

Верховный снял ее ладошку с левого плеча, поцеловал тонкие пальчики.

— Знаешь, милая моя искусительница, иногда я начинаю сомневаться в том, что ты — светлая. К сожалению, ничего не получится. Я не знаю, где захоронен ее прах. И знать не хочу.

— Потому что эта клятва — единственное, что удерживает тебя от того, чтобы стать, как все, Равный из Равных? — сощурились глаза, ярко светившие даже сквозь вуаль. Если бы Сьент не привык за столько лет общения с дарэйли к их флюоресцирующим в темноте очам, такое зрелище по меньшей мере смутило бы его. Но он привык, как привыкают к кошкам.

— Плохо же ты обо мне думаешь, Мариэт.

— Я очень хорошо о тебе думаю, Сьент. Это ты думаешь о себе, как заживо погребенный мертвец, а я…

Он развернул ее и слегка шлепнул по тугой попке.

— Марш спать!

— А ты?

— Переночую в шатре иерарха сферы Огня. У него пусто, почти все дарэйли на задании.

— Нет! Вы с ним опять начнете планы строить, как поймать принца и спасти мир, а я буду переживать, что ты не выспишься, и утром снова придется тебя лечить от головной боли.

Решительно схватив Верховного за руку, Мариэт потащила его за полог, но ее рвению спасти хозяина от бессонницы (точнее, подвергнуть дальнейшей пытке — вдруг не выдержит!) помешал гонец от князя Доранта Энеарелли.

Содержание пакета, переданного гонцом, так расстроило Верховного, что он спал с лица.

— Что случилось? — затеребила его Мариэт.

— Князь вернул знак неофита, — в руках Сьента блеснула цепь с черным металлическим кругом без единого камня.

— И теперь он враг тебе?

— Еще нет. Он благороден и помнит, кто вытащил его из каземата и излечил от безумия, потому объявил нейтралитет.

Придраться было не к чему. Все существовавшие договоренности князь выполнил. Не его вина, что поход на Нертаиль прерван по желанию Сферикала. А наставником принца Дорант не мог стать за неимением ученика. И, — писал князь в приложенном к знаку послании, — ввиду скудости знаний и отсутствия опыта у самого учителя, он не достоин быть наставником. Кроме того, ничтожный адепт (как иронично именовал себя его светлость), видите ли, вдруг осознал, что не сможет выполнить миссию, ибо не в силах наставлять того, кто создан его злейшим врагом Ионтом, и несет на себе отпечаток проклятого Завоевателя.

Сьент немедленно созвал малый совет в шатре иерарха сферы Огня. Кроме него, двух уцелевших иерархов сфер — рыжеволосого Ремеса и вытащенного из постели с новыми рабами Глира — присутствовали три мастера и два молодых кандидата в иерархи. Никто не разделил тревогу Верховного.

— Князь — сильная фигура, но не обязательная в этой партии, — пожал плечами иерарх сферы огня Ремес. — Если он не начнет гонения на наши обители в своем княжестве, беспокоиться не о чем. Все равно из него не вышло бы Гончара — даже простейшую медитацию не смог осилить.

— Я и не надеялся слепить из него жреца. Великий Эйне сам выбирает себе служителей. Но из него был хороший крючок для принца.

— Дался тебе этот мальчишка! Давно можно было убить его, одной проблемой меньше. Ллуф неделю шел с ним бок о бок. Почему ты не дал ему приказа?

— Мне надо было узнать сущность Райтегора.

— Зачем, если его нельзя обратить в раба?

— Кто сказал, что нельзя? И вы не думали, братья, о том, что если получилось у одного дарэйли убить жреца и найти ключ к Вратам, то может получиться у любого из них?

Иерархи и мастера кругов замолчали. "Где им думать! — раздраженно отметил Сьент. — Привыкли, что думает за них Верховный, власть над дарэйли дает сам Эйне, а силу они черпают из рабов. И это — Гончары, мудрейшие из мудрых!"

— Но ведь за последние десять лет ничего не произошло ни с дарэйли, ни с Вратами, — вяло возразил Глир, скорее по привычке ни в чем не соглашаться с ненавистным Сьентом.

— Так ли ничего? Когда последний раз ты стоял свою стражу у Врат?

Глир стушевался: все знали, что иерарх отлынивал от выматывающего на год вперед бдения, и последний раз сподобился выполнить долг десятка полтора лет назад.

— А что может случиться с Вратами? — исподлобья глянул иерарх, чье упрямство оказалось сильнее осторожности. — Тысячи лет стоят, со времен войны Трех миров.

— А то, что я месяц назад инспектировал все шесть запретных мест, и ни одних Врат не оказалось там, где они должны быть. Смещение до пяти саженей. Мой доклад ты тоже пропустил?

— Пять саженей — не велика погрешность.

— Сам факт, брат Глир, сам факт велик! — Сьент возвел очи к своду шатра: "Великий Эйне! Как такие ослы становятся твоими служителями, да еще в сфере Логоса?" — Защита слабеет на глазах.

— Думаешь, это связано с принцем?

— С его миссией, несомненно. Уничтожив его, мы потеряем ключ. Князь Дорант необходим, чтобы иметь пряник для мальчишки. Ллуф докладывал, что принц мечтает стать наследным княжичем Энеарелли. Нам надо вернуть старика.

Легко сказать. Князь — не та рыба, что клюет на пустой крючок. Его надо ловить на живца. Попытка купить старика обещанием вечной молодости провалилась: повернуть время вспять способен был только дарэйли круга времени, а таких, к счастью, в Сферикале не было уже тысячи лет.

Все, что могли предложить князю Гончары: сохранение тела в том виде, что есть, да еще отменное для своих лет здоровье. Но старик потребовал оного и для своей супруги, а на это Сьент не мог пойти — не в интересах Сферикала продлять ей жизнь. Наоборот, чем быстрее старуха сыграет в ящик, тем лучше для дела. И последняя княжеская выходка с возвращением знака — ни что иное, как шантаж, в этом Верховный был уверен. Дорант пошел ва-банк.

— Ваши предложения, братья? — устало вздохнул Сьент.

Глир, мечтавший поскорее вернуться в шатер к двум переданным ему рабам, Ллуфу и Шойне, пока Сферикал их не отобрал, отличился на этот раз решительностью:

— Завтра проводим собрание и утверждаем твоих кандидатов в иерархи, Равный из Равных, после чего лучше бы тебе вместе с Мариэт отправиться с визитом к этому старому козлу и на месте обломать ему рога. А принца мы с братом Ремесом обложим со всех сторон и, раз уж он так ценен живым, погоним к морю, не вырвется. А там прижмем и изловим. Да, и еще… Равный из Равных, ты не мог бы отдать мне ту рябую девку из трактира? Если она не беременна, конечно. Я созрел для построения нового круга, и мне нужна женщина для эйнеры.

Высший иерарх опустил голову и свел кончики пальцев у лица, прикрывая задумчивостью мелькнувшую растерянность.

— Ханна не в тягости, вторую жизнь Мариэт почувствовала бы сразу. Ты собрался сегодня ночью проводить ритуал, брат Глир? До рассвета осталось всего ничего.

— Через пару дней.

— Поговорим после Сферикала, — Верховный резко поднялся, и никто не заметил явного облегчения в его льдистых глазах. — А пока я попробую остановить князя. Он развернулся на полпути к Озерной обители и не мог далеко уйти. Эвелин, идешь со мной, возьми двоих.

Названный кандидат в иерархи поспешил к выходу. Никто не успел ни возразить, ни удивиться: стремительный Сьент уже вышел, и за пологом послышался его голос — высший призывал спутников.

— Не слишком ли мало сил берет Сьент? У князя было две сотни гвардии! Причем, как нашим союзникам, дарэйли дали им защиту, и она еще долго продержится, — дернулся было Ремес, но на его плечо опустилась рука довольного Глира.

— Все в руках Эйне.

Рыжеволосый прищурился на длинного и сухого как жердь иерарха сферы Логоса:

— Уж не ты ли князя подбил, Глир? И специально эту рябую девчонку попросил себе? Провоцировал Сьента на действия?

— А то! — Глир потер руки, не скрывая торжества. В палатке они остались одни, скрывать не от кого. — Я же знал, что он ее для князя придержал, чтобы материал был под рукой в любой момент. Девка-то в самый раз для ритуала. Хоть и тощая, а сила есть, тело выдержит. А Сьент все надеялся, что старик дрогнет и согласится на призыв эйнеры. И тогда будет князек повязан кровью, как все мы, и никуда уже не денется. А я весь расклад поломал своей просьбой.

— Допрыгаешься ты, брат Глир, — неприязненно поджал губы рыжеволосый. — Чем тебе Сьент не по нраву?

— Он посягает на святое. Ты слышал, что он собирается протащить на завтрашнем собрании сфер? Положение о дарэйли. Они все теперь будут в общем пользовании. Все плоды наших трудов!

— Это временная мера, до поимки принца. Разве примера Ллуфа тебе мало, чтобы понять, насколько полезно нам сейчас держать всех рабов в прямом подчинении Сферикала? Даже этот чудовищный принц не в состоянии перебить всех Гончаров разом.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — напомнил собеседник прописную истину.

Ремес замолчал, словно задумался, а это для Глира, иерарха сферы Логоса и прожженного интригана, было главным. Все удачно складывалось, очень удачно. Глядишь, завтра придется выбирать в Озерной обители не только двух иерархов сфер, но и Верховного.

Глир, приказав подать им легкого вина, начал перевербовку иерарха.

— Знаешь ли ты, брат Ремес, одну древнюю ардонскую легенду о лунном дьяволе, князе Тьмы? Мы с братом Авьелом нашли ее в записях Ионта.

— Кто же в Золотых горах ее не знает? Причем здесь это?

— Сьент тоже ардонец. Я подозреваю, что он — тайный приверженец варварского горного культа.

— Доказательства?

— Вспомни, кем он рожден и его жизнь до того, как он попал к нам. Он ускользал от всех подосланных убийц Ионта. У него не было ни одного проигранного сражения, когда он командовал войсками. Его ничто не берет! Он уцелел даже на эшафоте, исчез из самого прочного каземата, чтобы появиться в Золотых горах. И с легкостью завоевал духовную империю Сферикала. Даже Завоевателю не снилась такая власть, какой он сейчас обладает! А что обещает князь Тьмы своим преданным слугам? Неутомимость в любви и бою, неуязвимость, непобедимость и вершины власти.

— Вот насчет первого пункта в списке — большие сомнения, — хохотнул Ремес. — Сьент соблюдает целибат.

— Зато в юности он покорял женские сердца так, что только койки трещали.

— Насколько помню ту легенду, князь Тьмы раздает дары в обмен на кровь первенца. У Сьента же, как мы точно знаем, детей не было.

— В том-то и дело. Он слишком умен. Как только он выполнит договор и отдаст первенца лунному дьяволу, ему придет конец. Князю Тьмы не нужны неуязвимые соперники, и сын, в котором он воплотится, восстанет на отца. Потому Сьент стал Гончаром, чтобы жить как можно дольше, потому соблюдает целибат.

— Воплотится? Это же бред, Глир! Посуди сам: только из Линнерилла может придти подобное существо. Так называемый "князь Тьмы" — это обычный высший маг, они там все дьяволы. В лучшем случае — консорт королевы. Но по договору Трех миров никто из высших не может придти в Подлунье, иначе — война миров.

— Ремес, я всегда думал, что ты более образован, — съязвил иерарх сферы Логоса. — Да, Лунным миром правит женская линия и держит мужей-консортов. Но у королевы есть владыка. Здесь у нас лунного дьявола называют князем тьмы, а там — Отец Тьмы, и он — бог Линнерилла. А о воплощении их богов в нашем мире договор почему-то умолчал, и это еще один наш стратегический просчет.

Ремес признал про себя, что Глир по праву стал иерархом своей сферы: о религии линнери в Подлунном никто ничего не знал. Не было таких сведений ни в одной древней летописи. Откуда же этот хлыщ раскопал такие подробности, и не врет ли он в глаза? Но рыжий был заинтригован.

— И что? Вот и воплощался бы в своем Линнерилле, здесь-то он что забыл?

— Спроси у Сьента, он должен быть в курсе, — Глир расхохотался, пригубил чашу с вином, потянув паузу. — Могу только предположить, что бы я сделал на месте бога. Ха-ха! Скажем, перевоплотил бы наш мир так, чтобы археты навсегда забыли об этой кормушке, чтобы не нашли здесь ни одной души для себя. Эстаарх не сможет и пикнуть: линнери не в ответе за деяния бога. Я создал бы здесь плацдарм для захвата Эстаарха. И потерять не жалко, если не выгорит затея.

— Какое счастье, что ты на своем месте, брат Глир! — усмехнулся Ремес. И повторил, задумавшись: — И сын восстанет на отца…

Он вдруг вспомнил другого знаменитого ардонца — Ионта Завоевателя, зарезанного рукой принца, за которым Гончары тщетно гонятся в целом вот уже десять лет. "Неужели Райтегор — не дарэйли, а воплощение лунного дьявола? — похолодел Ремес. — Тогда понятен шлейф бессмысленных смертей, что тянется за ним, куда бы он ни ступил, понятна его небывалая устойчивость к нашим заклинаниям подчинения… Но тогда… Его невозможно убить, он возродится еще более сильным. Великий Эйне, как же нам изловить и уничтожить это чудовище, и почему, друг мой Сьент, ты не вспомнил о легенде? Или не поверил в детские сказки?"

— Да, брат Глир, — рассеянно сказал он, — приверженность Сьента заветам древних Гончаров выглядит в наше время глупо. А он ничего не делает просто так, особенно, глупости.

— Вот именно! — обрадовался иерарх сферы Логоса. — В этом ракурсе его целибат необходим: чем позже у него появятся дети от земной женщины, тем дольше он проживет, вкушая дары, полученные авансом. Гениально! Переиграть самого дьявола! Но мы помешаем этой игре. Мы с тобой переиграем их обоих, брат Ремес.

— Да, разумеется, — пробормотал рыжеволосый жрец и поспешил к выходу — надо предупредить Сьента о предательстве Глира, надо напомнить о подозрительной живучести некоторых горных легенд. Но он опоздал: Верховный был уже далеко.

Глава 12

Забитым землей ртом не покричишь. Землей не подышишь. Особенно, если это жижа. Как долго дарэйли могут обходиться без воздуха? Я смог не дольше, чем люди: успел сосчитать до шестидесяти, когда грудь начало невыносимо жечь от удушья, а в залепленных грязью глазах поплыли алые пятна.

Еще минуту я удерживал себя от вдоха — забьет легкие, тогда точно ничто уже не поможет. Потом сознание затуманилось, и я сбился со счета.

Пришел в себя от тряски: меня сжало и тащило куда-то, как козявку в кулаке. Вокруг все гудело, вибрировало, и непонятно было — то весь мир гудит, то ли просто в голове мозги перемешались от сотрясения. Земля рвалась с нутряным стоном и ворочалась, проталкивая меня сквозь себя. В груди жгло невыносимо от недостатка кислорода. Дышать не хотелось. Помер, что ли?

Удар. Меня снова подбросило вверх.

Еще удар по всему телу — упал во что-то вязкое — и судорожный вдох. Вонючая жижа мгновенно заполнила все нутро. И тут же меня сотряс кашель. Значит, жив. Еще бы отдышаться, но жидкая грязь не давала. Единственное, что было ясно — я тонул.

Рывок. Снова меня кто-то тащил, но уже за шкирку, сопя и порыкивая. Когда подо мной оказалась твердая почва, что-то горячее и шершавое, как терка, прошлось по лицу, едва не содрав кожу. Я закашлялся, открыл глаза и снова зажмурился: надо мной нависала пасть с внушительными клыками. Глаза твари светились, как плошки.

Пасть отодвинулась.

— Жив, принц-не-принц?

— Где мы? — выдавил я вместе с кашлем. Говорить было еще больно.

— А хрен его знает, в какую задницу нас зашвырнул Ксантис! — выругался дарэйли, отошел и встряхнулся, как собака. На меня полетели ошметки грязи. Через миг с четверенек поднялся рыжеволосый рыцарь в полосатых латах. Впрочем, в лунном свете цвет полос не сильно отличался от серого, и картинку я дорисовал в воображении.

Вот везет же некоторым. А мне и не встряхнуться, и шкуру не поменять. Грязен я был до ужаса. Стащил с себя изодранную рубаху, отряс комья земли и натянул эту мокрую мерзость на тело. Вместе с комьями отлетела еще какая-то дрянь — длинная и тонкая. С маленькой распахнутой пастью, размозженной головой и полуоторванным хвостом. Дохлая гадюка. Бр-р-р-р. Похоже, укусить она меня не успела, лишь зацепилась за ворот.

Отчего-то мёртвая змея вызвала не только приступ гадливости. Знакомое по Лабиринту дыхание Тьмы коснулось сердца. Ощущение близкой смерти. Тьфу, мерещится тут всякое. Дохлятина же. И явно не Шойна. Не могла она так измельчать. Я носком башмака отшвырнул змею подальше в жижу и огляделся.

Вокруг — ничего похожего ни на ручей, ни на поляну. Черная гуща с клочками травы и островок примерно пять на пять саженей, на котором, кроме нас, ни души.

Из жижи выступали чахлые деревца. Отчетливо было видно, как их листья шевелятся на ветру, но шороха не доносилось: гул в голове мешал расслышать такие тонкости окружавшего нас мира.

— А остальные где?

— Ты там был, тебе лучше знать, — огрызнулся Граднир.

— А как ты меня нашел?

— Молча!

— Не смей разевать на меня пасть! — взъярился я. — И без тебя тошно!

Он сел на землю, облокотившись о согнутые колени и красноречиво уткнул морду в кулачище.

— А Ксантис где? — не дал я ему уйти в молчанку.

— В заднице! — рявкнул тигр.

Земля под нами взбугрилась, и зверюга кувырком слетел в болото, но тут же его выпнула неведомая сила. Я тоже не удержался и сполз в жижу.

Земляной пузырь размером с наш островок лопнул, явив глиняного гиганта, сверкавшего яркими белками глаз. Он встряхнулся и как-то незаметно сдулся до нормальных человеческих размеров. Ксантис, брезгливо морщась, потер пальцем невидимое пятнышко на красно-коричневых латах.

— Терпеть не могу грязи! — пробурчал дарэйли земли.

Граднир подрыкнул, обретя тигриное обличье, дабы внушительнее получилось:

— А я-то как не могу, кто бы знал! Ты что творишь, предатель, червь земляной?! Ты зачем нас в грязи вывалял, и где остальные?

— Все тут. Остальных Ллуф обратил в камень.

Тигр, обомлев на миг, взвился, бешено засверкал желтыми глазищами:

— Что-о? Где эта сволочь?! Порву!

— Раньше надо было рвать, — спокойно заметил Ксантис. — Сейчас нечего тут лапами размахивать, и без тебя тошно.

— Вот как? Я могу и уйти! — тигрище посмотрел на болото, и с тоскливой мордой уселся обратно, на взрыхленную землю островка. — Нет уж. Тошно вам двоим от меня — вот и валите отсюда сами.

— Да с какой это стати? — поднял бровь Ксантис.

Зная, что дарэйли, забыв обо всем на свете, начнут препираться до вечера, кто из них круче, я вызвался крайним, то есть, перевел внимание этих детей-переростков на свою изжеванную земляными зубами персону:

— Есть хочу.

Оба на миг замолчали. На морде Граднира нарисовалась озабоченность. Он-то быстро догадался, кто тут стоит вверху пищевой цепочки — дракон или все остальные.

— Дьявол! Орлин мертв… Ринхорт… девчонки… А он жрать захотел! И это все, что ты изволишь пожелать, ваше несостоявшееся высочество?

— Не все. Еще желаю видеть перед собой живыми и невредимыми всех моих вассалов. Я не выполнил долг.

Полосатый оскалился:

— Знаешь, Райтэ… Засунь свой долг…

— Граднир! — одернул Ксантис. — Не ругайся при детях!

— И кто тут дети? — ласково мурлыкнул тигр.

— Довольно! — я повысил голос, вспомнив, что все-таки сюзерен. — Давайте выбираться. Я сдамся Гончарам в обмен на жизнь друзей. Шойна говорила, что Верховный оживит их.

— Оживит и отпустит на все четыре? Ха! Держи карман сто лет в обед!

Когда шок немного отпустил всех троих, мы выяснили следующее: Ксантис поздно заподозрил неладное, потому как только что отстоял стражу и уснул. Сквозь сон земляной дарэйли почуял, как дернулся Ринхорт, но не обратил внимание. Лишь когда Ллуф подкрался к девушкам, Ксантис проснулся, но уже ничем им помочь не мог. В тот же момент он почуял Шойну. Но она слишком близко стояла ко мне, и удар нанести не было возможности.

Тогда Ксантис ушел под землю, прокрался к дереву, и оттуда наблюдал за происходящим, поджидая момент для атаки. Когда в пределы его внимания попал Граднир, возвращавшийся с охоты, дарэйли земли отшвырнул и задержал его как можно дальше от привала.

Граднир клацнул клыками:

— А эту заразу Шойну ты хоть прикончил?

— Не успел, — вздохнул Ксантис. — Важнее было принца спасти.

— Я не принц! — напомнил я.

— Да знаем, знаем.

"Вот так и ведут себя урожденные идиоты, если их как следует огреть по голове и выбросить в болото" — до кучи хмыкнул внутренний голос. Да пошел ты…

Граднир длинно сплюнул сквозь клыки и вылизал взъерошенную шерсть.

— Ну, и куда ты нас забросил? — покосился он на земляного.

— Верст пятнадцать к юго-востоку от прежнего места. До Озерной обители Гончаров теперь рукой подать. То есть, еще столько же на восток.

Я присвистнул: ничего себе сила! Но Ксантис пожал плечами:

— Стечение обстоятельств. Тут строение в глубинах особенное — лакуны есть, пустоты, озера карстовые. Под нами подземная река, по ней и протащил. Несколько тысячелетий назад битва была в этих местах, после нее остались такие разломы и мосты, только сверху почву нанесло. Озерная обитель аккурат в эпицентре той прошлой бойни стоит.

Вспомнив план местности, нарисованный накануне Орлином, я задумался: что все-таки прячет в себе обитель? Вряд ли Гончары поставили ее как памятник прошлому. Придти в Подлунье из иных миров можно было только через Небесные Врата. И если битва была тут, то и межмировой переход — тут. Не потому ли Тион рвался захватить обитель? Но зачем ему Врата? Последний вопрос я задал вслух. Граднир, почесав за ухом, пробурчал:

— А кто его знает? Я было подумал — он просто хотел вытащить из рабства дарэйли, живущих в обители. Может, у них особые какие сущности, пригодились бы нам в войне против Гончаров?

— Или он хотел уйти Вратами, как Райтегор, — предположил Ксантис.

— Исключено, — возразил полосатый. — Мы заперты в Подлунном мире. Даже если сломать запреты с этой стороны, с той их тоже немало. В иные миры могут прорваться только двукрылые.

— Но у Райтэ получилось!

— Так он же дракон. Древняя двукрылая ипостась.

Оба посмотрели на меня с изрядной долей зависти. Достали они меня со своей мечтой о драконе!

— Нет, пожалуй, не в этом дело, иначе любой из круга птиц мог бы упорхнуть, — засомневался земляной.

— Не мог бы. Райтэ сначала убил своего жреца и вырвался, а кто другой смог?

— Так он же Освободитель!

Теперь уже в их глазах светилось обожание. Ну, я их сейчас обломаю.

— Освободитель, как же. Шойна утверждает, что я и селян освободил. От жизни, — и рассказал им об инсинуациях Гончаров. Но это не я.

— Странно всё это, — вздохнул Граднир. — Ты не мог. Мы рождаемся с запретом причинять такое зло, если конечное благо не перевесит. Слушай, а ты не мог освободить какую-нибудь сущность… Точнее, Потерянного в Гнилой Плеши, и он как-то уцелел в бойне и за тобой сейчас тащится?

— И убивает всех, до кого дотянется? Сотнями?

— В том хранилище могло быть что угодно, — подхватил Орлин. — Они же обезумели. А кто-то, может, попал туда уже безумным. Вот и косит всех, кто встретится.

Тогда Ринхорт еще более мудр, чем я думал, раз по безлюдным местам шел. Я покачл головой:

— Если и идет кто-то, то не от Гнилой Плеши. Я еще от Нертаиля чувствую это… непонятное и гнусное. Думал — Гончаров.

— А в Лабиринте ты не мог подцепить кого-нибудь? Сейчас ты чувствуешь эту гнусь? — спросили они одновременно.

— Да. И очень близко, — я покосился на место, куда шлепнулся змеиный трупик. Его уже не было. Может, затонул. И тут тучка, затмившая было луну, отплыла, и я увидел, как дохлая змея стрелой чешет прочь по поверхности жижи. Ее полуотвалившийся хвост мотался из стороны в сторону. Что за дьявольщина! Через миг существо исчезло за стволом какого-то дерева. Может, показалось? Я потряс головой.

— А не пора ли нам перебраться отсюда на большую землю?

— Пора, — спохватился тигр и оглядел водные просторы затонувшей долины. Вода плескалась уже почти на версту во все стороны. — Ксантис, ты сказал — по реке подземной нас протащил? А тут болото!

— Так с нами оно и появилось, — невозмутимо ответил дарэйли земли. — Я реке выход дал наверх, еле закрыл потом. До сих пор сочится — сил совсем-то затворить не хватило.

— То-то я смотрю, — огляделся Граднир, — островок как тает.

Вода, действительно, подступала уже к ногам, а клочок земли съежился до размеров три на три сажени.

— Так мы же утонем!

— На вас не угодишь: то темно, то сыро, — обиделся Ксантис. — Неглубоко тут, доберемся. Это же не настоящее болото, не утянет. Так, сверху разлилось маленько…

— Маленько?! — Граднир сунулся в черную воду и ухнул с головой. Выбрался на островок и встряхнулся, обдав нас тучей ледяных брызг. — Ненавижу плавать!

— Смотрите, огни! — Граднир, обладавший ночным зрением, поднялся на дыбы, махнул лапой на юг. — Там большой отряд с факелами.

Неужели Гончары уже нашли нас? — приуныл я. Плохо. Теперь мы как на ладони, бери не хочу.

Тигр повел ушами, прислушался:

— Что-то многовато лошадей. Сколько там всадников, Ксантис?

— Под две сотни примерно, — отозвался земляной. — Бывало, и с большим отрядом дрались, но я иссяк.

— Быстро нагнал Сьент.

Ксантис возразил:

— Это не Верховный. Кто-то от Озерной обители идет. Тут, — топнул он ногой, — как раз дорога была, затопило. Она будет дальше между вон тех двух холмов.

Граднир с сомнением глянул вдаль, где на горизонте уже явственно различались яркие точки факелов, вздохнул.

— Если это гвардия Нертаиля, справимся. Райтэ тоже не беспомощен. Если Гончары… лучше бежать, пока не поздно.

— Орлин говорил, — вспомнил я, — что князя Доранта как раз две сотни сопровождало, а он Гончар.

— Неофит, но это не существенно, — поправил Граднир, опускаясь на четвереньки. Земли коснулись уже тигриные лапы, а голос приобрел невнятность — клыки мешали. — Жрецы с ним точно будут. Придется бежать быстро-быстро и далеко-далеко. Райтэ, карета подана. Стихия воды враждебна дракону, если он огненный, а не водяной. А ты у нас, к несчастью для мира, огненный. Ксантис, тебя подвезти вон до того бережка твоего рукотворного болотца или сам дойдешь? — он показал лапой на возвышенность, видневшуюся на юго-востоке в стороне от приближавшегося с юга отряда. — Спорим, сил не хватит?

Дарэйли земли криво усмехнулся и беззвучно провалился на месте. Только земля причмокнула, затягивая образовавшуюся дырку, откуда немедленно забил мутный ключ.

— Зар-р-раза земляная! — восхитился тигр. — Не мог не плюнуть напоследок! Ну, поехали, принц, попробуем этому ничтожному червю нос утереть!

Граднир преодолел версту вплавь довольно быстро, но Ксантис уже поджидал на берегу и потребовал, чтобы тигр, проигравший спор, и его тащил на хребте — мол, земляной последние силы потратил.

Пока они пререкались, я думал, что с дарэйли в Подлунном мире что-то не так. Мы этой ночью потеряли друзей, и шуточки казались неуместными. Какие могут быть шутки и соревнования, когда нужно спасать потерянных, планировать нападение или, на худой конец, выигрышную капитуляцию?

"Тьфу, Райтэ, как ты нуден, — проворчал внутренний голос. — Тоже мне, древний дракон… мудрость аж прет из всех щелей. Поплачь, авось полегчает! Если не можешь плакать — смейся. Помогает не сойти с ума". Как надоел мне этот голос совести! Я, похоже, давно уже сошел с того, чего и не было, если верить Ринхорту. Дьявол! Если бы я был уверен, что жрецы выполнят обещание оживить их! Но ведь знал же — это только крючок для меня.

Любой мой ход казался безнадежным. Стать Гончаром — это узнать тайны Сферикала, понять, как искоренить слуг Эйне из Подлунного мира раз и навсегда. Стать Гончаром — потерять друзей, которые меня проклянут, предать и погибшего брата, и вассалов, и самого себя.

Но и предложение, переданное через Шойну, наверняка — только уловка Сферикала. Может ли дарэйли быть Гончаром? Даже мысль об этой возможности казалась дикой.

Прежде, чем скрыться за поворотом, выводящим из низины, я оглянулся. Цепь княжеского отряда приблизилась и растеклась в стороны, огибая неожиданное водное препятствие. Одна клешня скоро до нас дотянется. Их скорость не удивила: Граднир устал, потому двигался медленно с двумя седоками на широкой мохнатой спине.

Но нашим шкурам грозила другая опасность, оказавшаяся куда ближе всех остальных, в полете стрелы.

Из-за возвышенности с лиственной рощицей, навстречу нам вынеслись всадники и оказались слишком близко — два жреца и шестеро дарэйли. Рассвело уже достаточно, чтобы разглядеть их одежды и нагрудные знаки.

— Верховный! — вздыбилась шерсть на загривке Граднира.

* * *

Пользуясь тем, что Гончары собрались на совет, а стража сосредоточилась на охране командного шатра и периметра лагеря, Щепка ползла к палатке, куда были доставлены окаменевшие дарэйли: померещилось, или нет, что один из занесенных сюда камней был точь-в-точь, как Ринхорт? Если это он, Ханна согласится на все, только бы Мариэт его оживила.

Она пробиралась между неподвижных огромных птиц — огромных, с коня, с чудовищными клювами и лошадиными гривами на головах и загривке. С этой стороны палатку не охраняли.

Странные птицы не шевелились, хотя их черные глаза были открыты и, казалось, наблюдали. Ханна уже слышала, что их парализовало укусом змеи, да и лапы их были связаны, но девушка все равно отчаянно боялась.

Не успела она проползти за полог, как тут же пожалела себя, как жалела последнюю неделю почти о каждом своем поступке. Почему-то с тех пор, как она отказалась ехать с черноглазым демоном-искусителем, каждый ее шаг приводил к плачевным последствиям. Злой рок какой-то. Наверняка, демон ее сглазил.

В палатке был кто-то живой.

— Ну же, Бенх! — послышался свистящий шепот. — Не прикидывайся дохлым, ты уже можешь шевелиться…

Щепка помертвела, узнав голос ненавистной змеи.

— Шойна, — сдавленно ответил кто-то змее. — Почему ты…

— Тс-с… дуй отсюда, пока жрецы о тебе не вспомнили. Им пока не до пленников.

— И принц здесь?

— Гуляет наш мальчик на свободе, — тихо рассмеялась змея. — Хотя бы Ксантис смог воспользоваться тем, что я не очень торопилась. А я уж и надеяться перестала. Вали давай. Ты не принес клятву принцу, и наиболее уязвим, поэтому Ллуф не стал обращать тебя в камень.

— Какая забота.

— Дурак неблагодарный. Камню-то уже не сбежать. Остальных, даже если оживят, то на цепь посадят, но рабами их уже не сделать. Мой тебе совет, бестолочь воздушная: найди принца и присягни ему… Подожди-ка, у нас тут проблема: одна мелкая вошь приползла. Сейчас я ее прищелкну.

"Убьет, мамочки!" — Щепка всхлипнула про себя, пытаясь выползти наружу. Но пояс по закону подлости за что-то зацепился, и, пока Ханна шарила рукой и дергала узел, надеясь развязать и освободиться, к ней метнулась длинная черная тень.

Рывок, и пояс лопнул, но сама Щепка омертвело повисла в крепкой руке воительницы. В тусклом свете, сочившемся сквозь ткань полога, сверкнули клыки. Шею обожгло адской болью, тут же расползшейся по телу холодным огнем.

— Какая удача! — второй раз мелькнули перед глазами клыки, уже окровавленные, и засветились в темноте красные глаза. — А я-то собиралась тебя поискать, но ты сама нашла свою смерть. Следишь, дрянь? Убью!

Ханна попыталась закричать, но из мгновенно опухшего горла вырвался невнятный хрип. Кто-то, спотыкаясь, шел к ним и тоже хрипел:

— Оставь ее, Шойна!

— Поторопись, Бенх, — бросила через плечо демоница. — Уходи, пока они все заняты.

— А ты?

— Я — опять рабыня. Но… хоть так жрецам подгажу. И присмотрю пока за этой вошью, чтобы не уползла, — рука дьявольской женщины разжалась, и Ханна рухнула, ударившись обо что-то твердое, как камень. — Осторожней, тля безмозглая! Тут дарэйли! Сломаешь его — я тебя на мелкие кусочки порежу.

Руки и ноги Ханны не двигались, а сердце колотилось, как бешеное. А еще смелой себя на миг посчитала, дуреха.

Тот, кого змеиха назвала Бенхом, почти не различимый в темноте, уточнил, где расположены постовые и выскользнул за полог. Подождав — не обнаружат ли беглеца? — но не услышав ни криков, ни шума, змея наклонилась к неподвижной девушке.

— Ну, что? Сразу или постепенно будешь умирать? Как же я ненавижу людей! И особенно, женщин. Даже такие рябые дуры, как ты, могут родить какого-нибудь ублюдка. Хотя… — Шойна села на живот лежавшей девушки, провела когтем по ее полураскрытым губам.

Беспомощную Ханну прошиб пот ужаса, когда дьяволица разрезала кинжалом шнуровку ее платья и прижала лезвие к соску груди. На коже выступили капельки крови. Шойна, нагнувшись, слизнула их раздвоенным языком.

— Вкусная девочка, — свистящий шепот защекотал шею жертвы. — У Ринхорта губа не дура, в тебе много жизненной силы, мне надолго хватит, на много ночей. Но я тороплюсь, детка. Ты тоже можешь дать мне часть своей души. Или всю сразу.

— З-зачем? — прохрипела несчастная селянка.

— Затем, чтобы мне жить. Проклятый Глир забрал у меня слишком много сил, мне надо восстановиться. Ты же ничего обо мне не знаешь. Я такой создана, но никто не спросил, хочу ли я быть такой! Никто!

Красные глаза змеи вспыхнули, она едва не задушила парализованную жертву, но через миг Шойна снова обрела человеческий вид, и почему-то это было еще страшнее для Ханны. Потому, наверное, что от человеческого существа ждешь человечности, но в дьяволице ее не было никогда.

Темная дарэйли зашипела, скаля клыки:

— Ты ненавидишь меня, человечица, я это чувствую. Ненавидь! Этим ты тоже даешь мне силу, потому что я — темная дарэйли, созданная разрушать. Мне не нужна любовь. Мне нужен твой страх, твоя ненависть — они разрушают твою душу быстрее, чем это делает мой яд. Хочешь убить меня? Ты можешь, знаешь? Полюби, и ты меня обессилишь. Полюби меня, Ханна!

Шойна впилась в ее губы, и у Щепки потемнело в глазах. Казалось, раздвоенный язык змеи вынимает из тела душу, высасывает, опустошает.

— Тебе нравится, я вижу, — прошептала Шойна. — Ты насквозь порочная подзаборная шлюшка, Ханна. Тебя тискал хозяин в углу, лапали солдаты, пользовали на сеновале конюхи. Тебе ли стесняться моих ласк? Со мной ты можешь не опасаться беременности, а после меня… — тварь подняла голову и беззвучно расхохоталась. — После меня, Ханна, тебе не грозит залететь ни от кого. И это спасет тебя, потому что иначе ты станешь просто глиной для Гончаров. Они убьют тебя, глупая девка. А я спасаю тебе жизнь. Что же ты не ценишь мою доброту, дура?

От того, что в это время вытворяла змеиха с ее парализованным телом, Ханне хотелось умереть от стыда и страха. А проклятое сердце захлестывали волны экстаза от прикосновений змеиного языка, от поцелуев, разрывающих кожу, и она почти не почувствовала боли, когда змея начала орудовать рукоятью кнута. Душа уходила из Ханны с каждым движением руки ненавистной Шойны, с каждым ее кровавым поцелуем.

— Что тут происходит? — долетел до ее сознания окрик.

Змеиха шарахнулась от жертвы, но тут же словно окаменела от приказа:

— Straуejn!

Глазам Ханны стало больно от света факела. А дальнейшее врезалось в память, как вспышка: в шатер вошли двое. Длинный, как жердь, жрец подскочил к застывшей Шойне, силившейся что-то сказать, размахнулся мечом, прокричав:

— Daie'jne Einne…

Его попытался остановить рыжеволосый иерарх:

— Не здесь, Глир! Здесь опасно!

Но сухощавый прошипел:

— Отойди! — и завершил заклинание: — Daer Einne baeresha auterrann el'grannh!

На последних словах ужас вытолкнул из горла змеиной дарэйли крик:

— Нет!

Но жрец вмиг снес голову Шойны. Она ударилась рядом с Ханной о массивную фигуру в каменных латах и отлетела. Срезанные косички рассыпались, черная кровь из шейного обрубка брызнула фонтаном, а все еще стоявшее столбом обезглавленное тело задергалось, пытаясь бежать, но споткнулось и упало на фигуру кого-то из окаменевших дарэйли. По груди Ханны хлестнула отделенная от головы черная косичка и соскользнула, как змея.

Рыжеволосый, державший факел, вскрикнул:

— Что ты наделал, Глир!

Иерарх сферы Логоса сделал вид, что опомнился, охнул с притворной жалостью:

— Ох, надо же! Верховный наверняка расстроится, что камни пострадали… Зови Мариэт, брат Ремес.

— Но…

— Тебе же передал Сьент перед уходом свою драгоценную дарэйли? Вот и заставь ее работать! Ханна — не рабыня, мы должны ее спасти.

— Но посмотри, что с остальными!

Шатер наполнялся чадом: над лежавшими на полу статуями дарэйли, облитыми змеиной кровью, поднимался едкий дымок.

— Тьфу, нашел о ком жалеть, — сплюнул Глир. — Беглые рабы умрут окончательно, только и всего. Зато рохля Сьент вынужден будет, наконец, убить принца. Ему уже нечем будет купить это дьявольское отродье.

Рыжеволосый, поколебавшись, призвал Мариэт. В ожидании дарэйли жизни они стояли над истекавшей кровью служанкой и оба пальцем не пошевелили, чтобы помочь ей. Зачем? Гончару не подобает пачкать рук о плоть мира, для этого есть рабы, созданные из той же грязи, одухотворенной богом Эйне по молитве жреца. Разве услышал бы Сущий молитвы, будь у его слуг грязные руки?

Глава 13

Вражеские кони оказались привычными к виду чудовищного тигра — увы, они не скинули седоков и не понеслись прочь, когда Граднир издал бешеный рев. Гончары, правда, на миг растерялись и драка началась не сразу.

Граднир повернул в сторону, к холму, но жрецы уже поняли, откуда в местных лесах взялся огромный тигр с двумя седоками. Ехавший впереди молодой, лет двадцати пяти, светловолосый Гончар — с кругом на груди, без камней, как у неофита, но не из черного, а из белого металла — резко натянул узду, подняв коня на дыбы, и выкинул вперед руку, прокричав:

— Strajn'ra vuar!

Тигр споткнулся, но тут же гигантским прыжком отлетел в сторону. Мы едва удержались на его спине.

— Arre Аigner! — следующая команда того же Гончара.

Вспышка. На месте, где только что были мы, уже вилась дымком внушительная яма, и земля в ней горела.

— Ё-моё! — содрогнулся Ксантис, сидевший позади. — С ним огненный Арр! Райтэ, вся надежда на тебя. Жги их!

Лучше бы он этого не говорил, потому что я растерялся, и следующую минуту, показавшейся вечностью, думал лишь о том, чтобы не упасть: Граднир метался из стороны в сторону, уворачиваясь от огненных вспышек.

Одна из молний ударила по моему мечу, вырвав и расплавив его.

Ксантис не мог сосредоточиться на ответном ударе. Почувствовав, что рука земляного дарэйли, державшая меня, разжалась, я оглянулся: он катился по придорожной траве.

Земля тут же содрогнулась, поползла в стороны, как трухлявая ткань. Двое дарэйли жрецов рухнули в образовавшуюся на ровном месте дыру. Осталось четверо против нас троих. Задние лапы Граднира тоже провалились, он рванулся вперед, и я, не удержавшись, слетел на край ямы.

— Держись! — долетел голос Ксантиса.

Земля вокруг него свивалась воронкой, словно почва стала жидкой.

Вокруг все мельтешило, разносились крики, команды. Всадников стало гораздо больше — это подоспел княжеский авангард. Но сцепились они почему-то не с нами, а с двумя жрецами, отбегавшими от воронки. Двое дарэйли, атаковавшие льдом и пламенем, развернулись к ним, чтобы поскорей разделаться с нежданными врагами и взяться за нас. Поднялись клубы пара, отряд князя рассыпался, ловко уходя от ударов.

Я не успел порадоваться разладу среди Гончаров: мои плечи захлестнула петля — невидимая, но стальной твердости. Казалось, что меня держал сам воздух, затвердевший как лед. Это что-то новенькое. Знать бы, с чем мы столкнулись. С какими дарэйли.

А петля, между тем, тянула мое разом продрогшее тело к Верховному Гончару — и знака никакого не надо, чтобы понять, кто он. Одни его глаза чего стоят — таким взглядом можно резать сталь и скалы похлеще клинка Ллуфа.

Двое дарэйли стояли за его спиной, положив ему ладони на плечи. Их развернутые крылья силы — алое и белоснежное — казались крыльями самого Сьента. Я содрогнулся, поняв, что не могу ничего сделать — ноги шли к ним сами.

— Р-рви связь, Райтэ!!! Р-р-рауу, голову им руби, князь! — первый рев Граднира был адресован мне, а второй — седому всаднику, наседавшему на одного из дарэйли второго жреца. Тот походил на дикобраза с гребнем из толстенных игл и отмахивался длиннющими когтями, которым позавидовал бы и Граднир. Впрочем, меч человека вскоре аккуратно постриг когти дарэйли, а по вялости контратак можно было догадаться, что Гончары приказали не трогать князя.

Рви связь. Как?

Сьент улыбался, но по его лбу тек пот, а жилы вздулись от напряжения. Он тянул меня к себе, как рыбу. Рыбак, Тьма его подери.

Меч, мне нужен меч.

Я вспомнил слова призыва металла, ощущение клинка в руке. Желание взять оружие было таким отчаянным, что… осуществилось. Ринхорт не зря вбивал в меня учение. Но то, что появилось в руке, удивило: сталь багровела, как раскаленная, хотя ладонь не чувствовала жара.

Взмах — и державшая меня петля лопнула.

Отдача сбросила меня в трещину. Извернувшись в воздухе, я зацепился за торчавший над обрывом корень. Сухая земля крошилась и расползалась под моим весом. Ноги нашарили какой-то уступ. Рывок — я выскочил из ямы. Но ко мне и тигру, уже лежавшему без движения, тянулись десятки ледяных щупальцев, а над нашими головами начал формироваться странный решетчатый купол из световых прутьев.

— Подчинись мне, Райтегор! — влетел в уши властный голос то ли давно сгнившего в гробу Ионта, то ли Верховного жреца.

— Отойди, Сьент! — прогремел еще один голос. Кричал старик. — Он — мой!

— Он тебе не по зубам, князь, — ответил Верховный неожиданно весело, словно происходящее его лишь забавляло.

"Весело тебе, гад?!" — рассвирепел я, поднимаясь на ноги. Точнее, меня что-то подняло, и не за шкирку, а словно чья-то рука зацепила сердце в кулак и потянула из тела.

Крыло! Сразу вокруг потемнело: оно было… большое. Очень большое.

Я чувствовал между лопаток толчки от рвущейся в мир силы, а в душе — какое-то злое, предвкушающее торжество. Боковым зрением увидел у левого плеча струящийся мрак, прочерченный двумя серебристо-серыми сполохами, и алеющие кончики перьев. Ничего, симпатично даже.

Внезапно на поле боя стало тихо: замер звон мечей, стихли крики раненых. Только вдалеке слышалось истеричное лошадиное ржание: это разбегались кони погибших.

Я медленно огляделся, удивляясь, почему все — и друзья, и враги — разом побледнели и уставились на меня, словно только что заметили?

Со зрением что-то случилось. Войско Доранта вдруг резко поредело: половина людей выглядела, как бледные полупрозрачные тени, сидевшие на призрачных конях. Фигура князя — то, что это был он, я понял по мерцавшему золотом ободу на неприкрытых шлемом седых волосах — казалась размытой, как и облики уцелевших дарэйли.

Верховный Гончар, только что стоявший перед Дорантом, совсем куда-то пропал. А, вот и он: на его месте я заметил какое-то белесое пятно, очертаниями напоминавшее человека в жреческой мантии.

Пятно шевельнулось: высший иерарх медленно, как во сне, направился ко мне, перешагивая через трупы. Мертвые тела видны были хорошо, но при движении жреца от них отлетали облачки всех оттенков от серого к черному и тянулись за ним.

Мне до жути захотелось поглотить их, вобрать в себя. Даже рука с мечом дернулась — принять исходившую из мертвых силу. Левая. В ней теперь было странное, кривое и зазубренное орудие — помесь меча с серпом, и цвет у него был тоже непонятный: мглистый, как клочок черного тумана. Такое оружие носили высшие маги — линнери. А ведь я его не призывал.

Направив острие кривого меча на ясно различимую фигуру позади Верховного, — это был второй жрец, — я приказал подойти:

— Indhar're!

Сьент вздрогнул, оглянулся на брата по вере. Тот упал на колени, его затрясло от ужаса:

— Нет! Я… я не хочу!

— Дай мне свой знак, Гончар, — потребовал я, надеясь, что пройдет тот же номер, как с Вроном и Авьелом.

Верховный, остановившийся саженях в двух, вмешался:

— Ты не имеешь права требовать его себе, Райтегор. Ты не жрец.

— Я жнец, — усмехнулся я, поднимая кривой меч.

Какое бестолковое крыло! Я лишь расправил сведенные внезапной судорогой плечи, а меня потащило в сторону, крыло вздыбилось саженей этак на пять, смело Верховного и смахнуло световые прутья купола, опущенного на Ксантиса и Граднира. Решетка рассыпалась искрами.

Оба моих друга кубарем влетели в гущу княжеского отряда, донесся рык Граднира:

— Отец наш Сущий, свобода!

Ряды всадников сомкнулись, и я не видел, что происходило с моими друзьями. Надо было подумать о жрецах. Пока Верховный поднимался, я понял, что надо делать: нити, связавшие Гончаров и их рабов, были ясно видны, и надо было только отсечь их.

Легко сказать. Два дарэйли Сьента не отходили от хозяина, и уже снова положили ему ладони на плечи, готовя новое нападение. А вот второй жрец был далеко от своих, и я направил кривой меч на идущие к нему нити и взмахнул. Мимо. Крыло за спиной судорожно дернулось, подняв меня на сажень над землей и швырнув между жрецом и его дарэйли.

Удар в грудь. Что-то затрещало. Кажется, мои кости: кто-то метнул в меня ледяную глыбу. Я успел заслониться огненным мечом. От глыбы остались не успевшие испариться осколки. По израненным ими рукам потекла кровь.

Верховный швырнул светящуюся сеть. Она опускалась надо мной шатром, рассекая в клочья всех, с кем соприкоснулись ее концы. Тошнотворно запахло горелой плотью.

Подняв над головой оба меча, я скрестил их — раскаленный, дышащий огнем клинок в правой руке и мглистый полусерп в левой. Длинное крыло защитным коконом свернулось вокруг меня, и когда сеть коснулась мечей, по ней пошли молнии, да и гром раздался изрядный — я чуть не оглох.

Клочки сети опустились наземь: в ловушке образовалась внушительная дырка по центру. От огненного меча осталась бесполезная рукоять в руке. Пришлось бросить. Целил я в "ледяного" и почти попал: рукоять чиркнула по его плечу, от которого взвилось облачко пара. Но дарэйли живучи, тут нечего обольщаться.

— Я и тебе не по зубам, Сьент, — усмехнулся я, развернув крыло. Зрение почти пришло в норму. Бледное пятно, каким я недавно видел Верховного, потемнело и вполне походило на человека.

На поле боя опять стало тихо: князь Дорант остановил своих, ожидая развития событий. Похоже, убийство жрецов не было его целью. Значит, я был прав в своих подозрениях: он просто хотел захватить меня. Зачем ему-то я сдался?

Ситуация патовая: никто ко мне не мог приблизиться. Сами жрецы боялись сети, окружавшей меня саженей на десять. Нацеленные на меня острия стрел поблескивали в лучах восходящего солнца. Да и у Гончаров еще четверо дарэйли со своими сюрпризами. Но никто ничего не предпринимал: я нужен им всем живым, нетрудно догадаться.

— Арр, Парк, уберите сеть, — спокойно приказал Верховный.

— Невозможно, господин, — развел руки рыжеватый дарэйли.

Второй тоже отрицательно качнул каштановой головой:

— Она нам уже не подчиняется.

Брови Сьента удивленно взлетели, но он быстро оправился.

— Принц Райтегор Ардонский, — обратился он ко мне со всей официальностью. — Прошу выслушать меня. Мы все немного погорячились от неожиданности, но драка нам ни к чему. Все предложения, которые передала тебе дарэйли Шойна, остаются в силе. Мы предлагаем тебе стать одним из нас, Гончаром.

— Он лжет! — выкрикнул князь Дорант. — Не соглашайся, Райтегор!

Верховный чуть повернул к нему голову.

— По какому праву вы вмешиваетесь в наши переговоры с наследным принцем Ардонской империи, ваша светлость?

Старик, восседавший на гнедом жеребце, подъехал ближе, крепко сжимая внушительный меч:

— Нет уже давно той империи. И я вмешиваюсь по праву старшего родственника. Райтегор — сын моей дочери, княжны Сеаны Энеарелли, и мой внук.

Мне бы радоваться: дед во всеуслышание признал внука, но что-то мешало радости.

— Почему же вы хотите захватить меня в плен, князь, если я ваш внук? Или это такое проявление родственных чувств?

— Ты действительно хочешь это слышать? — старик властно выпрямился в седле. — Изволь. Я не знаю, могу ли назвать тебя внуком по праву крови, хотя формально это так. Но ты — дарэйли. Ты рожден рабом. И я хотел либо освободить тебя, либо, если не получилось бы, собственноручно убить, чтобы ты не позорил имя Энеарелли. Никто из нас никогда не будет рабом! Но сейчас я вижу, что заблуждался в отношении тебя, как ошибся, прокляв несчастную Сеану…

— Если ты знал о судьбе дочери, почему ты был с ее убийцами?

— Потому и узнал. И я был неофитом, а не жрецом. И стал им, чтобы помешать изловить тебя, Райтэ. Тебе предложили стать Гончаром. Так вот, лучше быть рабом, чем одним из этих подлых убийц женщин и детей. И еще я слышал, что дарэйли не могут стать Гончарами. Тебя заманивают в западню. Знай это, когда будешь принимать решение.

Он покосился на улыбавшегося Верховного. Тот не стал возражать. И вообще, мне казалось, что происходившее мало его беспокоило. Зато его показное равнодушие заставляло меня сильно нервничать. Что у Сьента на уме?

— Я это знаю, — ответил я князю. — Где мои друзья?

— Они живы.

Князь махнул рукой в перчатке, ряды всадников расступились, и я увидел израненных, но живых Граднира и Ксантиса. Тигрище оскалился и подмигнул, шевельнув при этом хвостом так, что лошадь находившегося рядом рыцаря повалилась вместе с седоком, как подрубленная. Граднир виновато поджал хвост, подцепил когтем рыцаря, не успевшего высвободить ноги из стремян, и поднял вместе с кобылой. Ксантис задорно засмеялся.

Они неисправимы, эти дарэйли! — скрипнул я зубами. Они находят повод потешаться даже на поле боя, находясь, в сущности, в плену у врагов. "Зачем же я понадобился князю?" — мучила меня мысль. Я спросил:

— Надеюсь, они не пленники?

— Пока нет, — старик пожал плечами. — Это зависит от тебя. Если ты примешь предложение Сферикала, то хотя бы эти двое не будут рабами.

— Вряд ли ты их удержишь. Они мои вассалы.

На непроницаемом лице старика не отразилось удивления, но он удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. Если тебе уже сейчас доверяют свои жизни по доброй воле, ты будешь достойным наследником короны князей Энеарелли.

— А как же твой сын и мой дядя? У тебя уже есть наследник.

Только на самом дне холодных стариковских глаз плеснула застарелая боль, когда он признался:

— Увы, Единый не был к нему милосерден. Он безумен, и потому не может унаследовать титул князя. Если ты выдержишь испытание, то я назову наследником тебя, как последнего мужчину в роду Энеарелли, способного отвечать за себя и присягнувших тебе людей и… — он покосился на моих друзей, — и не совсем людей.

— Какое испытание?

Дорант поднял полуторный меч. От него веяло древностью. Украшенное золотыми рунами лезвие имело форму вытянутого ромбовидного лепестка, резко расширяясь от гарды и сужаясь к клиновидному острию. Таким можно и разрубить кольчугу в рукопашной, и проколоть на скаку тяжелые латы.

— Это меч Иллинир, хранитель династии, — сказал старик. — Он создан одним из Энеарелли и не может причинить вреда нашей крови. Смотри.

Он отдал клинок одному из своих рыцарей в синем плаще поверх лат, стянул перчатку с руки, отстегнул налокотник и, вытянув ладонь, приказал:

— Руби!

Тот махнул мечом и со всей силы опустил на беззащитную руку старика. И тут же рыцаря словно вырвала из седла невидимая рука: меч отлетел, потянув за собой воина. Тот ударился оземь, и его спасло только то, что клинок упал сверху плашмя, оставив в латах внушительную вмятину.

Дорант, пару мгновений продержав перед собой вытянутую руку, дабы все убедились, что она цела и невредима, и лишь потом спешился, подобрал меч и вложил в ножны.

— Готов ли ты пройти испытание, Райтегор?

Предупреждающий рык Граднира и крик Ксантиса — "Не соглашайся, это ловушка!" — опоздали. Я кивнул:

— Готов.

Верховный с возраставшим любопытством наблюдал за происходящим и приказал дернувшемуся было второму жрецу не вмешиваться.

Я прошел по сети, оставляя рваные дыры следов — она таяла под подошвой, как снег под утюгом, наполненным раскаленными углями.

Князь огляделся — что тут уцелело после бурной встречи трех враждебных сторон? — и, взмахом меча снеся уцелевшее деревце, показал на пенек.

— Ты мне будешь руку рубить или голову? — озаботился я.

— По правилам, рубят голову. Тот, кто претендует на корону князей Энеарелли, должен поплатиться головой, если его притязания не подтвердятся его кровью.

А солнце светило так ласково, как мамины глаза когда-то. Распуганные утренним грохотом и землетрясением птицы возвращались к насиженным гнездам, и где-то высоко-высоко пел жаворонок. Жизнь была так прекрасна, что даже воспоминание о Шойне ее не омрачало.

Вот только брат… Кто отомстит жрецам за Дьята и всех остальных, невинно убитых?

"Ты дурак, Райтэ. Сам суешь башку в западню", — ворохнулся внутренний голос, как будто без него непонятно, что дурнее меня в двух мирах точно никого не найдется.

Верховный перестал улыбаться и весь подобрался, как рысь для прыжка. Двое дарэйли опять встали за его спиной и положили ладони ему на плечи. Что он задумал? Воспользуется тем, что нам с дедом, занятым выяснением родственных отношений, не до него и захватит обоих?

Взглядом приказав Градниру и Ксантису не вмешиваться, а последить лучше за Сьентом, я положил голову на импровизированную плаху. Будь, что будет.

Ловко меня поймал князь. Знает ведь от Гончаров, что нет во мне крови Энеарелли. Откуда, если княжна Сеана умерла в первую брачную ночь, и мы с братом — неизвестно чьи дети, непонятно какой пришедшей в наш мир сущности? И пусть зачавшее нас тело было телом Сеаны, но… имел ли я право на дух династии Энеарелли? А меч — он ведь не столько материальная, сколько духовная сущность, иначе как он еще до соприкосновения с плотью почувствует, чья кровь у претендента на имя хранимой им династии?

Но я знал, что поступаю правильно — так, как должен.

— Уверен ли ты, Райтегор, взявший себе древнее имя Энеарелли, в своем праве крови? — спросил князь, занося меч. — Еще не поздно отказаться, и я пощажу тебя, хотя должен убить за такую дерзость.

— Уверен, — выдохнул я.

— Если Иллинир признает тебя, ты — мой наследник, Райтегор. Если нет, да покарает тебя, посягнувшего на чужое имя, воля Единого.

Меч опустился.

Наверное.

Я ничего не почувствовал.

Зато грянули яростные, оглушительные крики. Я вскочил с колен. Тело князя, пронзенное мечом, падало навзничь, и я едва успел подхватить его, не дав коснуться земли. По рукам потекла кровь, смешиваясь с кровью из моих не успевших затянуться ран от осколков ледяной глыбы.

Из груди старика торчала рукоять Иллинира.

Как так? Этот меч не может посягнуть на кровь своего создателя! Не мог же старик лгать!

Люди князя окружали нас, крича и потрясая оружием. Граднир пятился, скалил клыки, не подпуская их.

Старик открыл глаза, прохрипел, пуская кровавые пузыри:

— Не он. Жрецы.

Сразу оставив меня в покое, один из рыцарей развернулся, показывая мечом на Гончаров. Те уже заняли круговую оборону, и по их предусмотрительной скорости стало ясно, что они готовы были к такому повороту, а значит, сами и спровоцировали. Но как они смогли?

Оставшийся с нами воин поднял забрало и я увидел морщинистое седобородое лицо. В карих глазах вассала стояли слезы. Он снял плащ, расстелил на земле и бережно уложил на него раненого. Меч, вошедший рядом с сердцем, он трогать не стал, как и я, сразу поняв, что это только ускорит кончину.

До нас долетели слова Верховного:

— Клянусь милостью Сущего, мы не замышляли зла князю!

Эта ложь вызвала такую ярость отряда, что люди забыли о могуществе слуг Эйне и ринулись скопом, но их встретила стена огня, и атака захлебнулась. Ксантис пытался забросать пламя землей, а мой вассал и так был на грани истощения, и я приказал ему отступить. Лучше подождать, когда "огненный" сам себя исчерпает.

— Отводи людей! — приказал я седобородому.

Рыцарь, стрельнув злыми глазами, не стал выяснять, по какому праву я тут распоряжаюсь, прокричал команду, и его люди отступили. Многие остались лежать — жрецы не подпускали атакующих, но я понимал: если бы они контратаковали всерьез, от княжеского отряда давно бы уже никого не осталось.

Почувствовав, что князь силится что-то сказать, я склонился к нему.

— Райтэ… — позвал умирающий.

— Я здесь, князь.

— Дай руку.

Твердая, заскорузлая ладонь чуть сжала мои пальцы, укладывая на окровавленную грудь.

— Я старый дурак… — прохрипел он. — Плевать, порченая у тебя кровь или нет… У тебя глаза Сеаны. Ты — Энеарелли. И я… признаю тебя. Будешь… князем… после меня. Ольхан, ты слышал.

Седобородый рыцарь кивнул:

— Слышал, ваша светлость. Я засвидетельствую перед Богом и миром.

— Меч… подменен. Найди.

Седобородый кивнул. Ясно, что подменен. И даже мне понятно, что у жрецов был только один миг для подмены: когда при показательном испытании меч выпал из рук того вассала в синем плаще и оказался на минуту-две без присмотра. И все-таки ловкость и быстрота подмены удивляла: и жрецы, и их рабы были в тот миг далеко. Кто-то из дарэйли обладает даром иллюзий, или в княжеском отряде есть предатель, тайный Гончар?

Стена огня стала ниже, в ней появились проплешины: дарэйли Сьента уставал.

Я выпрямился. В ладонях, перепачканных и моей, и кровью деда, уже ощущалась знакомая тяжесть мечей — огненного, воскресшего, как будто не таял, и мглистого.

Распустив крыло силы за спиной, словно мой личный стяг, я пошел на Гончаров, приказав Градниру и Ксантису прикрывать людей. Может, сейчас я превращусь в дракона? — мелькнула надежда и погасла. Дракон решительно не хотел вылазить.

Зато зрение опять начало шалить: в глазах стояло огненное марево, в котором растворилось большинство людей на поле боя, в том числе Верховный. Сфокусировав взгляд на ясно видимой черной фигуре второго Гончара, я увидел светящиеся жгуты, тянувшиеся от его рук к двум дарэйли.

Взлетел и опустился кривой меч. Вырвалось из горла рычание:

— Ar're'nner!

Нити лопнули, и концы их хлестнули по жрецу так, что разорвали его сердце. Вскрикнув, он упал лицом в жидкую грязь. Но радоваться не пришлось: через миг я заметил, что Верховный успел перехватить разорванные нити и привязать к себе. Этот миг промедления едва не погубил меня: один из дарэйли ударил огненной стрелой, целя в мою левую руку с мечом-серпом.

Взмах крыла, и стрела погасла, отдав силу двум серым сполохам, ослепительно засиявшим в мглистых перьях. Второй взмах, и с крыла сорвались две пылающих стрелы: одна — в горло Сьента, вторая — в грудь его огненного дарэйли. Но я с ужасом увидел, как исказился их полет, и обе вошли в жреческий знак на груди врага. Верховный, чуть покачнувшись, выпрямился и торжествующе улыбнулся:

— Я тоже не по зубам тебе, Райтегор!

— Зато моему мечу ты на один зуб, — процедил я, поднимая кривое оружие, подозрительно напоминавшее косу.

Самодовольная улыбочка слетела с губ Сьента, когда разошедшиеся от взмаха меча черные молнии начали срезать струны, тянувшиеся от рук жреца к его рабам. На этот раз я не забыл о заклинании освобождения.

Воздух завибрировал тяжелым, нутряным гулом. Дарэйли, вскрикнув, замерли. Когда прошел шок, двое освобожденных побежали в сторону, и к ним метнулся Граднир: еще натворят чего бывшие рабы, ошалевшие от свободы.

Но концы оборванных струн не причинили никакого вреда Верховному. Никакого! И через миг я оторопело наблюдал, как от двух его бывших рабов протянулись светящиеся жгуты к запястьям жреца и сами обвили их. Они добровольно отдавали себя ему. Только сейчас я понял, что имел в виду Ринхорт, когда говорил, что дарэйли сами могут не принять свободу.

Стало так горько, что я закричал:

— Вы же свободны! Что заставляет вас быть рабами?

Огненный покачал головой и крикнул в ответ:

— Потом поймешь, маленький глупец! На том свете.

Он обрушил на меня поток пламени, и я едва успел обвернуться крылом и отскочить от линии атаки. Какое там отвести удар! Я скорее почуял нутром, нежели осознал: такую силу моему жалкому крылышку не проглотить целиком и сразу. Вот по частям бы…

Как по заказу, пламя расщепилось на несколько щупалец, и в следующую минуту было очень весело. Огненные пальцы пытались ухватить меня, как пятернёй букашку. А если к огненному присоединится второй дарэйли? Или ему не до меня, сдерживает остальных? Краем глаза я видел, что лучники тщетно посылают в жреца стрелы, сгоравшие на полпути к цели.

Когда мне надоело прыгать зайчиком и уворачиваться, я завопил:

— Граднир, Ксантис! Хватит глазеть!

Землю, наконец, тряхнуло. Сьент ухнул в образовавшуюся ямину вместе с дарэйли.

— Окружай! — донесся голос Ольхана. — Готовь копья! Лучники, стреляй!

Мы не успели. Из ямы взвился огненный частокол, сожравший пущенные стрелы и копья. Пыхнуло жаром, и обезумевшие кони подскакавших слишком близко всадников взвились на дыбы, скидывая седоков прямо в огненное марево. Раздались крики боли.

Отряд снова отступил на безопасное расстояние.

— Да завали ты его, Ксантис! — рыкнул Граднир.

— Не могу, дарэйли форм не дает, зараза!

На мой вопросительный взгляд "земляной" пояснил коротко:

— Парк — светлый, он воссоздает форму поверхности, не успеваю разрушать.

Если вспомнить световой решетчатый купол, то напрашивался вывод что, дарэйли форм способен воздействовать на все стихии. Над этой загадкой потом подумаю, — решил я. О сфере Логоса надо узнать как можно больше. Жаль, что я упустил время, когда рядом был Тион.

Я бросился к телу деда. Он был еще жив, хотя любой человек по всем моим представлениям о таких ранах, давно должен был умереть: меч вошел рядом с сердцем. Не любой, значит. Едва вздымалась его грудь, пузырилась розовая пена у рта, но кровь почти перестала сочиться. Вокруг меча она почему-то запеклась. Может быть, причина такой живучести в том, что дед был неофитом десять лет, и его тело подверглось воздействию дарэйли? Жрецы живучи.

— Мы можем помочь князю, еще не поздно! — крикнул Верховный. — Я призову дарэйли жизни, он будет спасен!

Седобородый рыцарь не выдержал, выпрямился и зычно спросил:

— На каких условиях, Гончар?

— Принц Райтегор станет моим учеником. Если он поклянется, мы освободим и его вассалов.

— Согласен! — не раздумывая, крикнул я. Потому что, задумайся на миг, то не решусь. Не смогу.

Старик захрипел:

— Нет, Райтэ! Не верь!

Ольхан, вскинув на меня изумленный взгляд, тоже вмешался:

— Где гарантия, что он не приведет сюда весь Сферикал?

Сьент услышал и ответил:

— Я останусь у вас заложником. А за Мариэт отправятся дарэйли Арр и Парк.

— Ты останешься один? — не поверил Ольхан.

Заметив, что огонь вокруг ямы стал совсем слабым, я понял, что Сьент преследует сразу две цели: и пытается заполучить меня, и хочет спасти своего дарэйли. Еще немного, и его Арр умрет от истощения. "У тебя очень умный и хитрый враг, Райтэ", — признал я.

— Тогда торопись, Гончар, — громко сказал я, пока мои друзья не вмешались в переговоры. — Я даю слово стать твоим учеником, как только ты выполнишь обещанное.

Огонь резко погас, а над провалом взвилась крылатая трехглавая фигура.

Я не сразу осознал, что именно вижу: глаза вдруг заслезились от яркого солнца.

Двое дарэйли, обняв жреца, поднялись вместе, слаженно взмахивая крыльями силы. Два крыла на троих. Они взлетели, как единое существо. Это было так прекрасно, что я затаил дыхание.

Опустив хозяина в сажени от провала, дарэйли на минуту положили ладони друг другу на плечи и коснулись лбами. И такой сосредоточенной в кулак мощью вдруг повеяло от их фигур и трепещущих крыльев, что у меня заныло сердце. Потом они расцепили руки, свистнули, призывая разбежавшихся коней, и ускакали.

Осталось ждать. И на всякий случай, если Верховный обманул и отправил своих за подмогой, готовиться к смерти. Но я должен попытаться спасти деда.

Князя окружили приближенные, Граднир и десятка два рыцарей взяли на себя охрану Сьента, а Ксантис пришел капать мне на мозги.

— Надеюсь, ты понимаешь, что натворил? — мрачно спросил "земляной", словно на самом деле сильно сомневался в моем рассудке.

Я кивнул и тут же отвлек от своей больной мозоли:

— Почему они не захотели свободы?

— Ты видел, как они летели? Как одна душа. Потому и не захотели, — сокрушенно, но с ноткой зависти ответил он.

— Они дарэйлины?

— Нет. У Сьента все такие. Они любят его не как хозяина, а как друга.

— Он же Гончар! — я искренне не понимал, что в нем особенного, в этом ненавистном жреце. — Как можно любить Гончара?!

Ксантис опустил взгляд и вздохнул.

— Не знаю, поймешь ли ты… Легко рвать гнилое, но невозможно — истинное. Жреца, если это истинный Гончар, а не одно название, связывают с его творениями узы прочнее и родительских, и любовных, и всех известных вместе взятых. Его дарэйли — часть творца, часть его души. Неотъемлемая часть. А Сьент — настоящий Гончар. По крайней мере, в этом убеждены его дарэйли.

— Но, если верить слухам, он не их создатель.

— Он их вернул, это не меньше. Никто из них не променяет единство с ним и друг с другом на пустую свободу и одиночество. Для них это все равно, что лишиться души.

— Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Ты не спрашивал, — пожал он плечами.

Глава 14

Люди работали быстро и сосредоточенно: все понимали, что передышка может оказаться недолгой. Перевязывали раненых, осматривали оружие, относили погибших к яме.

Воспользовавшись, что наше внимание отвлечено, Сьент спокойно, не обращая внимания на искаженные злостью лица окруживших его людей с пиками и обнаженными мечами и следовавшего по пятам Граднира в звериной ипостаси, подошел к князю и заявил, что ему необходимо осмотреть его раны. Ольхан, выставив меч, встал перед ним, но умирающий прохрипел:

— Пусти его.

Увидев, что кровь уже не течет, Гончар удивленно вскинул бровь, коснулся кончиками пальцев запекшихся кровяных бугорков вокруг клинка.

— Я не должен был допустить этого, ваша светлость.

Князь промолчал, с трудом дыша.

"Либо у Гончаров совсем нет совести, вот ни на волос, либо он — лицедей, каких поискать", — подумал я. Был еще третий вариант: поверить, что Верховный действительно не виновен. Тогда кто?

Сьент пытливо посмотрел на меня, словно полоснул по глазам:

— Если меч не трогать, князь продержится до прихода Мариэт. Но так остановить кровь мог только дарэйли. Либо это сказался остаток дарованных князю сил, либо это сделал ты… Ты не дракон, Райтегор. Сегодня я узнал твою сущность. Твои мечи, твое крыло силы говорят об этом однозначно. А это, — он показал на рану деда, — стало последним доказательством.

— Ну и подавись, — тихо выдохнул я. Не выспрашивать же его сейчас, умоляя открыть и мне, злосчастному, эту тайну, хотя первый порыв был именно таким. Обидно, когда кто-то знает обо мне больше, нежели я сам. — Но я не убивал тех, чьи смерти ты мне приписываешь. Ни Потерянных, ни простых людей. Только жрецов.

— Кто их убил, если не ты?

Я промолчал. Ну не знаю я. Не знаю! Но узнаю когда-нибудь. Вот в этом я был уверен.

— Мне интересно: ты ведаешь, что творишь? — Сьент, помедлил, словно ждал откровений, но не получил и отошел в том же грозном сопровождении.

Ресницы Доранта дрогнули, он открыл мутные от боли глаза:

— Оль-хан…

— Тут я, тут, — встрепенулся седобородый, разрывавшийся между долгом быть с князем и следить за врагом.

— Собери живых. Не будем ждать Гончаров.

Он прикрыл глаза. Я подумал, что он умер, но веки старика снова поднялись, и князь почти без хрипа, на одном выдохе произнес:

— Жаль, поздно свиделись, внук. Ты мне понравился. Крылатый… вот ведь как бывает…

— Однокрылый, — горько признался я.

— Отрастишь еще… — успокоил он, вышибив всего двумя словами слезы из моих глаз. Он, умирая, утешал! Человек — меня, демона по сути!

"Так чей же дух сильнее?" — вдруг оглушила мысль.

Пока рыцарь Ольхан собирал отряд, я поговорил с двумя новыми дарэйли, оставшимися с нами. По их словам, подменить меч мог один из рабов Сьента: Парк, дарэйли круга форм. Но оба единодушно утверждали, что Сьент на такую подлость не пошел бы. Более того, именно Верховный приказывал не причинять вреда князю Доранту. И никто из них не заметил в княжеском отряде ни еще одного Гончара, ни неизвестного дарэйли. Оставалось поискать самому, если предатель не сбежал под шумок.

Дарэйли отошли к самой первой расщелине, созданной Ксантисом и поглотившей их товарищей, и бросали угрюмые взгляды на "земляного". Ксантис, пробормотав, что вот знал бы, как обернется, не стал бы врагов так глубоко закапывать, побрел к ним. Его самого шатало от перенапряжения и я, вспомнив слова Ринхорта, что исчерпавший силу дарэйли умирает, поспешил за ним:

— Подожди, Ксантис! А как возможно передать силу от одного дарэйли другому?

— Только через жреца. Он проводник.

— Но вы же кладете друг другу ладони на плечи, объединяя силы! И близнецы гасят силу друг друга. И две стороны одной силы тоже гасят, если становятся дарэйлинами. Значит, передаете.

Он задумался.

— Действительно. Но я никогда сознательно не забирал силу другого. Только разрушал, бывало, но за счет своей силы и разрушал.

Граднир, которому явно понравилась идея, пресек сомнения:

— Так. Ксантис, дай мне передние лапы. Райтэ, отойди, тобой рисковать не будем.

Оба моих друга сели наземь, их ладони легли на плечи друг друга, и я заметил удивительную вещь: через несколько минут сосредоточенного молчания оба словно посвежели, а у Граднира морда начала лосниться, как после удачной охоты. Он едва не мурлыкал, а хвост аж завибрировал от избытка сил, и я испугался, что он выкачал Ксантиса полностью. Но земляной встряхнулся и легко вскочил на ноги, не менее довольный.

Посмотреть, как они будут вытаскивать бывших врагов, наверняка провалившихся в преисподнюю, мне помешал Ольхан, отрапортовавший, что люди собраны и готовы к церемонии.

Из двух сотен отряда в живых осталось едва ли две трети.

— Может, все обойдется, Дорант? — уловил я дрогнувший голос Ольхана, говорившего с князем. — Он же…

— Пусть… Так надо… — свистящим шепотом ответил раненый. — Так будет лучше.

При полной тишине князь Дорант Энеарелли отрекся от княжеской короны и передал ее мне вместе со всеми владениями и имуществом. Условно. Сама корона осталась в замковой сокровищнице. Обошлись передачей фамильного перстня с гербом. Ольхан осторожно снял его с руки князя и вложил ему в ладонь. Старик переложил драгоценность в мою.

— Владей, внук, — слабо улыбнулся он. — Не посрами…

— Не посрамлю.

Я надел окровавленный перстень. Было в этом что-то жутковатое. Но не из-за испачканного княжеской кровью золота стало чертовски горько на душе. Разве так я мечтал получить признание деда? Разве такой ценой?

О чем я поклялся в тот момент, никто не услышал. Даже Единый, если он есть.

Князь настоял на немедленной присяге, и с ним никто не стал спорить. Я распустил крыло туманным плащом: пусть привыкают, все равно его уже все видели. Да и с выпущенным крылом силы мне легче обнаружить убийцу.

В первую очередь я искал молодого рыцаря со смазливым оруженосцем. Если меч подменил тайный Гончар, без дарэйли не обошлось, а все они (кроме меня) отличались красотой. Такие нашлись, даже пять пар. Их я оставил на конец церемонии принятия вассальных клятв, не желая омрачать ее кровью в самом начале.

Ольхан исполнил обещание, данное умирающему другу: первым принес вассальную клятву, показав пример остальным, взиравшим на меня с неприкрытым недоверием и даже неприязнью. Ведь право моей крови не было подтверждено "Хранителем династии".

— Займи то место, какое сочтешь подобающим для себя, — сказал я Ольхану, вручив ему клинок.

Помедлив мгновенье, рыцарь встал по правую руку.

— Я знал, что могу доверить тебе спину, — сказал я вполоборота. Что ж, один бой я почти выиграл.

— Я оправдаю доверие, князь Райтегор, — сухо ответил он, склонив голову.

Один за другим передо мной вставали на колено воины — и седобородые, и совсем юные — вручали мне свое оружие и произносили слова присяги, а я дважды касался их плеч двумя мечами: их собственным и своим, искривленным. И это было вопиющим нарушением ритуала. Достаточно было одного меча, который я возвращал бы владельцу. Но я настоял. Пусть еще скажут спасибо, что в левой руке у меня был не огненный клинок.

Князь, поднятый на возвышение из веток, укрытых плащами, был нам молчаливым свидетелем.

Кривой меч ожил задолго до конца церемонии — когда передо мной опустился на колено полноватый рыцарь в летах. Ольхан представил его как барона Антила. Его довольно щуплый оруженосец с некрасивым рябым лицом подал ему клинок без ножен, и отсутствие ножен само по себе насторожило, даже если бы мое оружие молчало. Я же не знал, как мой полусерп поведет себя, и настоял на его участии в ритуале только по наитию.

Рукоять полусерпа резко похолодела, а лезвие покрыла легкая изморось. Мне не дали долго удивляться. Барон, взяв свой ничем не примечательный добротный клинок, вместо того, чтобы протянуть его мне двумя руками, перехватил рукоять ладонью и, вскочив, замахнулся:

— Умри, самозванец!

Предупрежденный мечом, я был настороже и легко отвел удар. Но у врага был в запасе кинжал, и неожиданный выпад второй рукой достал бы меня. Откуда перед острием возникла серебряная пластина с мраморной изнанкой — понятия не имею. Камень треснул и в трещину выглянул расплющенный, подозрительно зеленый кончик острия, наверняка смазанный ядом.

Ольхан взревел, обнажив свой клинок, и бросился вперед, но я уже отводил второй удар меча, зацепив его у гарды зазубриной, а моя нога пнула врага в грудь.

Барон Антил, всхрапнув от удара, отлетел, его застрявший меч вырвался из руки, сверкнул в воздухе, опускаясь на князя. И… не коснулся его — скользнув по косой, как по невидимому куполу, лег по правую руку.

К поверженному предателю рванули со всех сторон. Рябой оруженосец, пропустив Ольхана, занес длинный кинжал. Я прыгнул, метнув кривой меч. К счастью, и кинжал, и слишком поздно замеченная мной черная нить, тянувшаяся от рябого слуги к рыцарю, находились на одной линии удара, и серп снес и то, и другое. Раб упал и задергался, задыхаясь: конец нити ударил по нему, обвив горло. Что происходило с его хозяином, я не видел: его заслонили спины рыцарей.

Граднир гигантским прыжком перелетел через мою голову и опустился на грудь рябого дарэйли, прижав его к земле.

— Не дергайся, я помогу, — посоветовал я, пытаясь освободить шею чужого дарэйли от захлестнувшей петли.

— Должен быть еще один дарэйли, — сказал я наблюдавшему издали Ксантису. — Скорее всего, из сферы металла. Кто-то должен был развернуть меч в замахе и вонзить его в князя. Займись.

Он кивнул и замер, прислушиваясь. Что можно услышать при таком шуме?

— Неподалеку один конь галопом движется на запад, — сказал он через минуту. — Есть ли при нем всадник — непонятно.

— Сбей коня, и узнаешь, — подсказал Граднир.

Карие глаза Ксантиса на миг словно опрокинулись, потом он усмехнулся и кивнул мне:

— Есть. Дарэйли металла, как ты и говорил. Ох, и барахтается же, зараза!

— Его можно вернуть?

— Попытаюсь. Похоже, он не освобожден, — и "земляной" отправился ловить сбежавшего чужака с группой всадников, уже присягнувших мне на верность.

Подбежав, седобородый Ольхан доложил:

— Покушавшийся на вашу жизнь мертв. Не мы его убили, к сожалению, он уже сдох. Но это… это не барон Антил!

Ну, точно этот рябой оруженосец, корчившийся под тигриной лапой — дарэйли иллюзий! Кто еще мог подменить лики?

— Спасибо, Ольхан, — ответил я, порадовавшись, что уже успел размотать невидимую нить с шеи пойманного, и меня не заподозрят в сумасшествии. Безумный демон куда хуже просто демона в глазах людей. — Его слуга жив и, думаю, все нам объяснит. А меч Иллинир ты найдешь рядом с князем Дорантом. Ведь найдет? — подмигнул я оруженосцу.

Он потер шею, пожал плечами, но вдруг весело сверкнул карими глазами и сказал звонким девичьим голоском:

— Найдет, ваша светлость. Только пусть Граднир уберет с меня лапу, а то, ишь, устроился на моей груди. Еще раздавит невзначай. Могу я принести тебе такую же вассальную клятву, как твои дарэйли, князь Райтегор?

Тигрище шарахнулся как ошпаренный: в процессе этой короткой речи лицо оруженосца разглаживалось, обретало приятный цвет южного загара и чарующую красоту.

Так в нашем воинстве появилась первая ласточка из Западного Сферикала — Анабель, дарэйли круга иллюзий из сферы Логоса, настоящее чудо во всех отношениях, начиная от жгучих глаз и грациозной фигуры, заканчивая ее удивительным искусством: морочить целую армию, князя и даже Гончаров!

Я почти влюбился в нее с первого взгляда. Полчаса точно был влюблен. И даже тот факт, что охотилась она со своим жрецом именно за моей головой, надеясь, и не напрасно, что князь Дорант когда-нибудь встретится с внуком, ничуть не омрачил впечатления. Но спросил все же:

— Зачем западным Гончарам моя голова?

Девушка пожала плечами:

— Если Востоку ты нужен живым, значит, Западу нужен мертвым, только и всего. Наш соглядатай сказал, что Сьент хочет получить от тебя ключ к Вратам.

— А он у меня есть? — удивился я и обернулся на стоявшего в отдалении Верховного.

Сьент, бледный, как смерть, попросил разговора с девушкой, и я оставил их под присмотром Граднира. До меня долетело имя: иерарх Глир.

Едва закончилась церемония принесения присяги людей, прошедшая стремительно после выявления предателя и возвращения Иллинира, князь передал мне семейную реликвию. Для меня нашли пояс, пристегнули ножны, и, когда своей очереди дождались дарэйли, то их клятву принимал Иллинир. Почему-то это казалось правильным.

Дарэйли теперь стало семеро: ушедшие под землю были извлечены в целости, а сохранность к ним быстро вернулась. С нашей-то регенерацией тканей.

Ощутив в ладони рукоять Иллинира, я понял, что это мой меч. Словно его ковали именно для моей руки, и только я должен им владеть. Колдовское чувство, потустороннее, как сам меч. Как дед сумел расстаться с ним? А вот дарэйли испугались клинка куда больше, чем мглистого полусерпа. Я чувствовал, как они ежатся, когда узкое лезвие касалось их правого плеча. Особенно, темные. По-моему, они успели пожалеть о своей опрометчивости и держались только на упрямстве, чтобы не сбежать.

Что-то странное происходило и с крылом силы: оно трепетало, как язык темного пламени, норовя оторваться от тела и улизнуть подальше — ему тоже не понравился Иллинир.

Люди, наблюдавшие за присягой, были особенно мрачны. Да и с чего им веселиться? Их товарищи погибли, князь умирал, а наследником избрал чудовищного демона. А что они скажут, когда моя сущность явится во всей красе? Что может быть хуже дракона? Вот Верховный знает, но молчит.

Я покосился на Сьента. Его невозмутимость не просто бесила, она была доказательством, что Гончар подготовил ловушку для нас. Ну, не глупо ли — ждать, когда примчатся жрецы и докрошат остатки отряда?

Еще часа два ушли на поспешные похороны. Ольхан успел отправить полдесятка гонцов в ближайшую деревушку с храмом Единого — многие погибшие были приверженцами этой непонятной религии — и они привезли перепуганное существо в черной сутане. Служитель Единого отпевал всех павших скопом, если можно назвать его каркающий, спотыкающийся через слово голос пением. Зато он привез кучу амулетов и раздавал выжившим: о защите от демонов, оказывается, позаботился тот же Ольхан.

Перед похоронами у меня произошла первая стычка с ним. Заметив, что убитых освобождаот от лат и оружия, я спросил у пробегавшего мимо седобородого рыцаря:

— Зачем с них снимают доспехи?

— Так всегда снимают. Мертвым они ни к чему, а нам пригодятся. Зачем добру в земле гнить?

— Даже у собаки после смерти остаются ее клыки. Пусть павших похоронят, как воинов, в латах и с мечами.

Ольхан повернулся к князю — тот прикрыл веки в знак согласия — и рыцарь, не скрывая раздражения, зашагал прочь, на ходу отдавая распоряжения.

— Как только вернутся Ринхорт и Луана, ни у кого из наших людей не будет нужды в латах и оружии, — пробормотал я себе под нос.

За это время вернулась группа Ксантиса, несколько смущенного: чужой дарэйли не пожелал вступить в переговоры, был весьма агрессивен и совершенно случайно убит. Я заподозрил, что люди Доранта пожелали отомстить за князя, и дарэйли с удовольствием удовлетворил просьбу, но этот изворотливый земляной червь так и не признался.

Князь Дорант то ли забылся, то ли потерял сознание, и Верховный, снова коснувшись его груди кончиками пальцев, озабоченно свел брови:

— Если через час не прибудет помощь, его не спасти. Тогда пересмотрим нашу договоренность, принц Райтегор.

— Тогда никаких договоренностей быть не может.

— А наши пленники? Ринхорт и остальные?

Я пожал плечами — не буду же я с ним обсуждать план их освобождения — разыскал Ольхана и поручил ему подобрать людей для сопровождения деда (живого или мертвого) в родовой замок.

— Кто поведет отряд? — спросил рыцарь.

— Ты.

Это было не очень разумно — отпускать его и позволить мутить воду за спиной. Я запомнил, что старый друг князя Доранта, избравший себе роль моей правой руки и телохранителя, странно замешкался, когда на меня напал убийца. Но остальным в отряде я мог доверять еще меньше, несмотря на присягу. Она у людей другая. Они не дают слово всей сущностью.

— Сколько людей ты мне дашь в сопровождение, ваша светлость?

— Всех.

— А ты?

— Если нас не прикончат жрецы здесь, то я с дарэйли пойду в Озерную обитель.

Карие глаза человека удивленно округлились.

— Ты собрался мстить Гончарам?

Я не стал в подробностях посвящать "правую руку" в то, что будет делать моя темная левая: не стоит Ольхану знать, что восточных Гончаров попытались подставить западные, и мстить, собственно, надо бы Западному Сферикалу, находившемуся в океане, в королевстве Тысячи Островов. Зачем ему знать такие тонкости?

— Сегодня нам удалось убить двух жрецов, освободить пятерых рабов и взять в заложники самого Верховного, — напомнил я. — Мои вассалы в плену, я обязан их спасти.

Седобородый вздохнул.

— Я поклялся Доранту присмотреть за тобой и помочь. Если тебя интересует мое мнение, это безумная затея.

— Какая? Присмотреть и помочь? Действительно, зачем? Пока я справляюсь без телохранителей и советников даже с убийцами.

Старый рыцарь вздрогнул и опустил голову:

— Прости старика, ваша светлость.

— Значит, мне нужен другой советник, раз ты — уже старик, и не можешь справиться с взятыми обязательствами, — без малейшей жалости продолжил я расставлять точки над рунами. — Ты сам избрал себе место по правую руку, и теперь выяснилось, что у руки не сгибаются пальцы!

На скулах рыцаря заиграли желваки. Не перегнул ли я палку?

— Я знаю, что тебя смущает, рыцарь Ольхан, — сощурился я, надеюсь, проницательно. — Ты во мне сомневаешься. В моем праве крови на титул князя. Ты думаешь, разум твоего старого друга Доранта помрачился. Так?

Рыцарь поднял на меня усталые глаза.

— Так, — тяжело, словно бросил камень, сказал он. — И не только я так думаю. Почитай, все наши люди.

— Ваше сомнение легко разрешить.

Я выхватил Иллинир из ножен и, перехватив меч за острое лезвие, сунул рукоять седобородому. Вытянул левую руку (если что, не так будет жалко, как правую) и громко приказал:

— Руби!

Только бы он не вспомнил об обычае рубить голову претендентам на наследство Энеарелли! Рыцарь был так ошеломлен, что не вспомнил.

Вокруг нас стали собираться привлеченные шумом люди и дарэйли. Со Сьента слетела маска равнодушия, и он подобрался поближе, чтобы ничего не упустить.

— Руби же! — повысил я голос. — Если ты боишься причинить мне вред, отдай меч кому-нибудь посмелее.

На лбу Ольхана выступил пот. Он замахнулся и резко, как палач топор, опустил меч. Я едва удержался, чтобы не зажмуриться, когда что-то хрустнуло. Это оказались ножны, зажатые в левом кулаке. Иллинир отлетел, не коснувшись кожи, словно наткнулся на невидимую стальную оболочку. Рыцарь едва удержал его в руке.

Уфф… Прокатило!

— Ты все еще сомневаешься во мне, Ольхан?

— Нет, ваша светлость, — улыбнувшись, склонил голову рыцарь. — Теперь — нет.

"Знал бы ты, как прав в своих сомнениях", — думал я, глядя в его удаляющуюся спину.

Только когда все разошлись, оставив меня одного у ложа деда, я разжал кулак правой руки. На ладони уже затянулись тонкие порезы и подсохли размазанные капли крови. Надеюсь, никто не заметил небольшие пятна на лезвии Иллинира.

Три горьких вывода следовали из этого.

Первый: Дорант хотел меня убить, когда предлагал испытание. Теперь я уверен, что клинку сначала давали попробовать каплю крови младенца Энеарелли, чтобы потом "хранитель династии" опознал ее на расстоянии. Потому я и порезал ладонь острием — на всякий случай, лишним не будет.

Второй: дед и потом, уже умирая, не верил, что меч признает меня, и специально смешал нашу кровь, чтобы Иллинир почуял его след в моей. Тоже на всякий случай. А значит, Дорант действительно боялся оставить древние земли и замок совсем без наследника. Лучше уж чужак-нелюдь, чем родной сын-безумец. Лучше ли?

Третий: теперь никто никогда не узнает истины. Настоящий я наследник княжеской короны, или нет? Имею ли я кровное право на имя? Самое мучительное: я и сам уже не узнаю. "А какая тебе разница, Райтэ? Ты отказался от короны императора, зато весь испереживался из-за права на какой-то там княжеский венец!"

Заткнулся бы этот чертов внутренний голос, и без него тошно. Я сам не знал, почему венец князя Энеарелли перевешивает в моих глазах все короны царей Подлунного мира.

И почему имя меча, хранителя династии князей Энеарелли, так похоже на имя Лунной королевы Иллиры?

Глава 15

Создавший меня жрец и император Ионт говорил в ночь своей смерти, что дарэйли рождаются взрослыми. Это неправда, хотя мы с братом действительно отличались от прочих детей, и прислуга называла нас, принцев, маленькими старичками за то, что мы никогда не смеялись и мыслили не как другие дети.

Ринхорт объяснял мне, что, если люди взрослеют с течением лет и бед, то дарэйли — рывками, внезапно, с каждой новой ступенью инициации, но это не взросление в человеческом понимании, а развертывание и осознание силы нашей сущности.

Это тоже ко мне не относится. Силу я чувствовал, но не осознавал. Хрен ее знает, какая она. Прет непонятное, как туманная тряпка за спиной.

Я повзрослел в те минуты, пока спускался с холма отряд врагов, и происходило то, что потом еще долго укладывалось в сознании.

Гончаров и их дарэйли было около полусотни, и моих вассалов не почуял среди них даже Ксантис.

Маленькая истина открылась мне слишком поздно: гору не одолеть, насыпав на нее горсть песка. Сколько бы ни пришло ко мне свободных дарэйли, мы всегда будем горстью песчинок, а Сферикал способен стать монолитом, и сейчас этот монолит скатывался с холма, чтобы погрести под собой все живое.

Они длились неестественно долго, эти минуты, словно у жрецов был тот, кого быть не могло — дарэйли времени, растянувший мгновение до вечности, до сотни вечностей, по одной на движение рук, доставших мечи, на перестук копыт, на вздох, на взгляд.

Я повзрослел, когда увидел, как умирают дарэйли.

Но все по порядку.

Мы задействовали только лучников, рассредоточив их по местности, хотя их оружие бесполезно против дарэйли и Гончаров. Но они могли, если повезет, выбить лошадей и ненадолго остановить нападавших, а там появится возможность изменить направление их атаки.

Анабель прикрыла людей иллюзией так искусно, что их невозможно было отличить от деревьев за пару шагов. Рощица, правда, выглядела неуместной посреди взрыхленного поля недавней схватки. Расчет был на то, что враги не дойдут до князя.

Люди Ольхана сразу скрутили Верховного, едва дозор сообщил о приближении Гончаров. Он не сопротивлялся. Сказал только, что, если его убьют, то Мариэт уже не сможет никому помочь. И еще сказал, что не звал помощь Сферикала. Этой лжи никто не поверил.

Я и остальные дарэйли, кроме Анабель, оставшейся с людьми, вскочили на лошадей, и мы, рассыпаясь веером, понеслись навстречу жрецам, но правее, чтобы оставить между нами разлившееся в низине озеро: надо было хотя бы немного увести битву в сторону от умиравшего князя.

Расчет был на то, что дарэйли Сьента чувствуют хозяина и ведут Гончаров именно к нему. Я не ошибся: жрецы действительно свернули к нам: связанного пленника нес Граднир.

Мы спешились и хлестнули коней. Анабель прощальным подарком сотворила в их седлах иллюзию всадников. А мы затаились в кустах и ждали. Ксантис защищал наше присутствие от чутья других земляных дарэйли, но никто не надеялся на длительное укрытие.

Наблюдая за мчавшейся к озеру лентой врагов, я недоумевал, почему Гончары не наносят упреждающий удар. С их мощью они должны были снести нас одним щелчком, хотя бы попытаться. Но их дарэйли даже не выпустили крылья силы!

Я находил единственное объяснение промедлению: из-за Верховного. Не хотели случайно его зацепить.

Вперед вырвались какой-то рыжеволосый жрец и десяток дарэйли. Двух я узнал: это были Арр и Парк, рабы Сьента. Они скакали над водой, словно под копытами лошадей была твердая земля, и это меня слегка раздосадовало: наш план поймать их в ледяную ловушку, когда они поплывут через озеро, провалился. Смешно было надеяться.

Остальные жрецы с рабами остановились у кромки воды. Из их группы вырвалась еще одна фигура на белоснежном скакуне. Капюшон слетел с ее головы, за узкими плечами развевались длинные распущенные волосы цвета воронова крыла, как и ее одежды. Лицо девушки облепила черная кисея, и зрелище было жутковатое.

Она взмахнула рукой, обтянутой перчаткой, показывая именно на тот куст, где притаились я и Граднир с заложником.

— Господин там! — долетел звонкий голос, на который обернулись скакавшие впереди дарэйли.

— Это Мариэт, — шепнул Сьент, улыбаясь. — Мы успеем спасти князя.

Я едва успел удивиться странному, демоническому облику светлой дарэйли жизни. Мало ли, какое уродство она прячет под кисеей: жизнь, в общем-то безобразная штука, если подумать.

И тут жрецы ударили.

Одновременных атак было две: в нашу сторону и… по собственному авангарду.

Я был так ошарашен, что не обратил внимания, чем нас хотели убить. Что-то просвистело над головой и тяжело ухнуло позади, обдав спины горячим воздухом, комками земли и крошевом веток и щепок. Оно было невидимым. Перелет, и отлично: значит, рабы Гончаров еще не точно чувствуют цель. Только уши заложило.

А вот всадникам посреди озера пришлось хуже: по ним не промахнулись.

Главной целью была девушка. Сфера диаметром саженей пять, прозрачная, как мыльный пузырь, едва обозначилась в небе и ухнула вниз — словно отрезали ломоть воздуха и придавили к земле огромной невидимой ладонью.

Фигурка, вылетев из седла, распласталась по поверхности озера, как подстреленная птица. Но незримая дорожка, державшая лошадей над водой, лопнула, и птица затонула. Всадники провалились под воду. Рыжеволосый жрец успел что-то крикнуть, а огненный Арр — швырнуть в Гончаров струю пламени.

— Только не лед! Скажи своим, принц, — дрогнул голос лежавшего позади Верховного.

Поздно. Поверхность озера стремительно покрывалась ледяными стрелами, сраставшимися причудливыми узорами. Но чья сила заковывала воды? Наша или чужая?

В тот миг я и понял, в чем всегда буду уступать Гончарам: в быстроте и качестве связи. В моем распоряжении был только голос и жесты, а слуги Эйне, в зависимости от силы и знаний, способны управлять своими дарэйли беззвучно и, может быть, на любом расстоянии.

Я покосился на Сьента: он стал белее мела, губы что-то шептали, глаза полузакрыты, а высокий лоб прочертила глубокая морщина. Чувствовалось охватившее его напряжение. Что происходило, я мог только догадываться. Такое выражение лица Верховного я уже видел во время схватки с ним, когда он перехватывал обрезанные связи.

— Перед отъездом я передал почти всех своих дарэйли иерарху Ремесу, он уже мертв, — глухо сказал Верховный.

— А дарэйли?

— Еще живы. Я успел… Теперь ты видишь, принц, что меня предали?

— Сочувствую, — усмехнулся я.

— Развяжи меня, иначе будет катастрофа. Для огненных вода смертельна, а Мариэт ненадолго хватит, чтобы поддержать их жизнь и свою, и тогда некому будет спасти князя.

Жрецы снова ударили. На этот раз воздушный снаряд разорвался ближе, но не причинил вреда. Они еще нащупывали цель.

Приказав Градниру развязать этого чертова то ли заложника, то ли неожиданного союзника, я отполз, нашел взглядом нашего дарэйли льда, притаившегося в полусотне саженей, как мерцающая голубоватая льдина, застрявшая в ложбинке. Он, почувствовав, обернулся, мотнул головой. Все ясно: это не он превращал озеро в лед.

Едва руки Сьента оказались свободны, он взял в ладони жреческий знак и, похоже, совсем отрешился от происходящего: сел на землю и закрыл глаза.

Послышался треск: лед ломался, не успевшая промерзнуть до дна вода озера начала отступать, обнажая траву и вдребезги размытую, затопленную ночью дорогу. Показались лежавшие неподвижные тела — лошадей, человека и странные продолговатые коконы. Затонувшие дарэйли обвернулись крыльями силы, — понял я.

— Их надо вытащить! — судорожно вздохнул Сьент.

— Как? Попросить твоих мерзавцев, чтобы чуток обождали нас убивать, пока мы под их носом гуляем? — злой кошкой прошипел Граднир.

В этот момент нас накрыло.

Резко, с хлопком, исчез воздух. Грудь сжало в тиски, в глазах вспыхнули алые круги. Верховный захрипел, из его ушей и носа закапала кровь, а глаза выкатились, но пальцы на круге не разжались.

Миг, и так же резко воздух вернулся, сбив нас с ног — плотный, вязкий, с застрявшими в нем листьями, травинками, жуками и ветками. Он шел стеной, сгребая нас, как лопатой. Всех, кроме Ксантиса, вросшего в землю, и Граднира, выпустившего длинные когти, якорями вонзившиеся в почву. Мы с Гончаром зацепились за них.

— Воздушные нас не почуют, мой Хендар не даст, пока жив, — прохрипел Сьент, кашлянув и сплюнув на землю сгусток крови.

Ему досталось больше всех: люди куда более уязвимы, чем дарэйли. И жрецы не могли не помнить этого. Значит, они хотели прежде убить Верховного, а потом уже приняться за остальных, менее опасных с их точки зрения. Я по-новому взглянул на нашего временного союзника: чем он может быть опасен сейчас, без своих рабов?

Мы лежали почти как на ладони — ободранные сучья стали плохим укрытием. Стена воздуха, уже зримая из-за движущегося перед ней вала лиственного крошева, расходилась по радиусу, и на ее пути была иллюзорная рощица. Жрецы добьют деда, если им не помешать.

— Граднир, вытащи ту девчонку в черном, я их отвлеку, — сказал я, поднимаясь на колено.

На плечо легла мягкая рука.

— Позволь мне, мой сюзерен, — карие глаза Ксантиса засветились, как медь под солнцем.

Я знал, что он еще не восстановился. Знал, что там, у кромки воды — почти четыре десятка дарэйли, объединенных волей жрецов — невероятная сила, против которой нам не выстоять, как бы мы ни тщились. Никому не выстоять.

Знал. И позволил.

Ксантис благодарно улыбнулся, лег на живот и широко раскинул руки, словно пытался обнять всю землю, а с его спины коричневой, мерцающей золотистыми крапинками волной потекло крыло. Граднир полез было к нему, чтобы поделиться силой, но земляной шикнул на полосатого:

— Займись своей задачей, котище.

Почва под копытами вражеских лошадей дрогнула, но трещинами не пошла — у них тоже были земляные дарэйли. Земля вибрировала несколько минут. Среди противников то и дело выплескивались длинные темные фонтанчики, сбивая всадников, как хлысты. Отряд смешался, донеслись крики, приказы.

Я приподнялся и махнул рукой, отдавая своим дарэйли условный знак. Двое атаковали, оба светлые: ледяной и его товарищ из круга трав, казавшийся мне прежде безобидным. На что способна какая-то трава? Разве что на зелья.

Холм позади жрецов дрогнул и сдвинулся, как движется по поверхности моря волна, но Гончары остановили плеснувшую на них землю, создав защитную сферу.

О воздушной волне было ими забыто: стена плотного воздуха, двигавшаяся на князя и людей, исчезла, оставив после себя высокий и ровный вал листьев и сломанных веток. Она немного не дошла до иллюзорной рощицы, и я отдал должное выдержке людей: ни один не шелохнулся. Может быть, просто потому, что они не подозревали, какая именно опасность им грозила, и надеялись на защиту лат от каких-то там листочков.

Гончары сами оказались в капкане: позади нависало остановленное и застывшее идеальной полусферой земляное цунами. Впереди громоздились ледяные глыбы, бывшие недавно озером, и теперь послужившие отличным материалом для моего дарэйли льда.

По тому, как растерялись враги, стало ясно, что они не ожидали нападения. Их рабы только сейчас выпустили крылья силы, защищая хозяев и себя от ринувшихся на них ледяных копий и зеленых, свитых из травы арканов.

— Гончар, — оглянулся я на Сьента. — Они что, не знают о том, что ты у нас в плену?

Он усмехнулся.

— Я не стал им сообщать. Они думают, что я сломал ногу и лежу где-то тут в одиночестве. Я попросил брата Ремеса отпустить ко мне Мариэт для исцеления, но мои враги решили воспользоваться случаем и захватить власть в Сферикале.

Заминка Гончаров длилась сосем недолго, но ее хватило для Граднира, метнувшегося почти неразличимой молнией и утащившего кокон, лежавший дальше всех от нас. Надеюсь, тигр не ошибся в выборе. Еще одного утопленника успел подобрать дикобраз.

Внезапность — единственное, что могло спасти нас всех. Забыв о Верховном, я побежал на жрецов. Крыло силы вырвалось из спины, взметнулось черным пламенем, и день потускнел.

Тьма, спасительная тьма Лабиринта выплескивалась из меня фонтаном, как кровь из вскрытой вены, словно только она, десять лет назад бывшая мне и водой, и хлебом, и воздухом, и светом, текла с тех пор по жилам и питала тело.

Меня несло вперед быстрее, чем полосатую молнию Граднира. Тьма становилась гуще с каждым моим шагом. Она стремительно расползлась и накрыла долину между холмов. Над головой замерцали звезды, и засияла "дневная хозяйка" — вторая луна, невидимая прежде, всегда растворенная в солнечных лучах и являющаяся людям только в дни солнечных затмений.

Жрецов мог бы предупредить Сьент, но они на него напали, и это стало их последней ошибкой, последним предательством.

Все оказалось легко. Слишком легко, а потому скучно. Тьма не насытилась четырьмя смертями. Гончары даже не успели увидеть, кто и откуда их атаковал. Не успели ничего осознать, как я был у первой намеченной цели, опознанной по жреческому кругу на груди, и двумя взмахами кривого меча рассек узы, удерживающие рабов Гончара. Девять нитей лопнули, жрец закричал.

Не глядя на падающее тело, я повернулся ко второму слуге бога Эйне и просто протянул руку.

— Отдай! — приказал я на языке моей небесной матери.

Гончар повалился, хватаясь за грудь, хрюкнув, совсем как боров Авьел перед смертью. Нити осыпались с него.

Третьего смело крыло силы, хлестнув по нему. Нити вспыхнули, разрываясь, а следом затлело тело жреца. Как он орал, великий Эйне! Я разрубил его огненным клинком — мне было слишком больно от резавшего мои вены визга. Тьма любит тишину.

Только четвертый успел бросить на меня семерых рабов, и мне этого хватило. Мои мечи гудели, отражая удары клинков и молний. Один добрался: пробил легкое, и из груди вырвался клуб мрака. Воздух снова исчез. Он быстро вернулся — налетел ураган, разметав моих врагов. И краем глаза я отметил знакомую хрупкую фигуру, вставшую рядом. Бенх! Откуда?

И зачем мне воздух, когда есть Тьма? Я снова дышал ею, пил ее, и сила умножалась с каждым вздохом. Это было счастье — чувствовать ее мощь.

Я добрался до горла последнего жреца, бросив кривой меч, и никто не смог остановить мой полусерп. Ни ураганный порыв ветра, ни железные щиты, ни тело раба, закрывшего хозяина.

Голова жреца еще катилась под копыта коней, едва удерживаемых всадниками, а мой полусерп уже вернулся в ладонь, словно и не покидал ее. Хорошо. Как же хорошо! Хотелось петь от счастья, но Тьма любит тишину, и она наступила. Полная, абсолютная тишина.

Не доносилось ни звука. Не дуло ни ветерка, не гремели громы, не разрывалась земля. Молчали замершие столбами дарэйли. Даже их кони не бились в панике. Животные неподвижно лежали на развороченной земле. Неужели они умерли так же, как и второй жрец сегодня, как иерарх Авьел — от страха? Если так, то это наводит на мрачные размышления. Я опять не почувствовал того, что их убило. Ну, не Тьма же… Или она? Или… я?

Тьма рассеялась, пока я брел туда, где оставил Сьента. Если он еще не сбежал.

Но он стоял на коленях над чьим-то трупом и беззвучно шевелил губами.

А потом мои глаза жгло от бешеных, сухих слез, когда я увидел, над кем читал заклинание Верховный, поднявшийся при моем приближении.

— Он исчерпал себя до дна, дурак земляной, — подозрительно сдавленным голосом шепнул за плечом Граднир, неслышно кравшийся позади.

Ксантис был мертв. Такие теплые прежде карие глаза посерели, словно остывший пепел, а крыло силы превратилось в рваные черные лохмотья и через миг рассыпалось, как сухой осенний лист, растертый в пальцах. Когда пыль осела, там, где был взрослый дарэйли, остался небольшой непонятный комок величиной в два сложенных кулака.

— Не трогай! — предостерегающе воскликнул Сьент, когда я протянул руку к останкам.

Тихий, уже естественный ветерок сломал их, едва подул, развеял земляную порошу, но я успел разглядеть мертвого человеческого младенца с подтянутыми к груди кулачками и скрещенными ножками. Он был очень мал, с огромной по сравнению с телом, уродливой головкой и каким-то не совсем человеческим, по-стариковски сморщенным личиком.

Однажды я видел подобное, когда солдаты императора Ионта, бравшие штурмом очередную крепость, на наших с Дьятом глазах вспороли живот беременной женщины и оттуда вывалился такой же крохотный комок с щенячьими чертами, только запачканный кровью и слизью.

Горло перехватило. Я поднял глаза на Сьента, и он, побледнев до костяной желтизны, отступил на шаг и ткнулся спиной в ствол ясеня с ободранными ветками. В моих руках снова ощутилась тяжесть мечей, а у ног туманными змейками поползла тьма.

— Это не то, что ты думаешь, принц, — шевельнулись тонкие губы жреца. — Ты все узнаешь. Ты поймешь, что это малая плата за жизнь целого мира. Самая малая из возможных.

Я не мог говорить. Мечи жгли кожу ладоней, глаза ссыхались от жара, и кровь, только что бывшая тьмой, стала пламенем. Меня разрывало от боли.

Выплеснуть ее. Затопить все вокруг. Зачем нужен мир, берущий такую плату?

— Впрочем, кому я говорю о жизни? — оборвал себя Гончар и хохотнул, запрокинув голову.

Какое невыносимое желание полоснуть по открытой, такой беззащитной шее жреца! Но я сдержался. На лбу выступил горячий пот, мышцы заныли.

— И кому же? — все-таки вырвался вопрос, а уголок рта дернулся.

— Кому? — голубые глаза Гончара заледенели. — Палачу, познавшему с колыбели вкус человеческой смерти. Существу, зарезавшему своего создателя. Абсолютному убийце, дорвавшемуся до свободы и власти. Твоя свобода слишком опасна для нашего мира, дарэйли смерти.

"Дарэйли смерти!" — эхом отозвалась душа. И поежилась. Жуть какая.

— Ты ошибаешься, жрец, — заносчиво ответил я, не испытывая, впрочем, уверенности.

— Вряд ли, — зазмеилась усмешка.

— У смерти не бывает друзей.

— И у тебя их и нет. У тебя есть вассалы. А там, где начинается зависимость, заканчивается дружба.

Сволочь. Он пытается вбить клин в мою душу, отнять у меня лучшее из всего, что я видел в обоих мирах — дружбу!

Крыло силы, стлавшееся за спиной, дрогнуло и обернулось вокруг плеч, окутав меня непроницаемым плащом. Предупредило. Мне угрожала опасность. От кого? От безоружного жреца в таких же разодранных до лохмотьев одеждах, как и мои под крылом?

— Я понял замысел создавшего тебя Завоевателя, Райтегор. Ты — его месть нам за то, что мы отобрали у него все, кроме жизни — детей, империю, власть. Я отобрал, — усмехнулся Сьент.

— Из зависти?

Его передернуло.

— Из взаимности. Он уничтожил всех, кого я любил… Ты ненавидишь его и всех нас, но так и не понял, что эта ненависть вложена в тебя твоим создателем. И все, что ты делаешь после того, как вышел из Линнерилла — осуществляешь план Завоевателя, выполняешь его волю. Ты его раб, Райтегор, все еще раб. Но я остановлю тебя.

— И как же ты мне помешаешь?

Змеиная улыбка пробежала по тонким губам Верховного.

— Оглянись.

Не желая выпускать его из виду, я кинул быстрый взгляд через плечо и понял, что вдребезги проиграл.

* * *

"В который раз ты играешь со смертью?" — спросил себя Верховный.

Пожалуй, вот так — глаза в глаза — впервые. Чтобы сама Смерть — в лице взъерошенного черноволосого юноши с двумя золотистыми прядями на висках, с горящими очами и туманным крылом тьмы за левым плечом — стояла перед ним и прикидывала: сейчас перечеркнуть его жизнь кривым зазубренным мечом или чуть позже. Сдержался, слава Эйне.

Он не переставал удивлять Верховного, повидавшего сотни дарэйли всех известных сфер. Он был непохож на дарэйли, и нельзя было вот так сразу сказать, в чем же эта непохожесть. Но веяло, веяло… Может быть, из-за его запретной сущности, впервые увиденной Сьентом в Подлунном мире? Или из-за примеси королевских кровей?

Сьент видел усталое торжество на лице Райтэ, когда тот возвращался, с удручающей легкостью уничтожив жрецов, далеко не последних в Сферикале (жаль, как жаль, что предатель Глир не рискнул сам явиться за жизнью и жезлом Верховного!), — принц считал себя победителем, не видя, как за его спиной выстраиваются в полукруг дарэйли по беззвучной воле Верховного, перехватившего отрезанные удила.

Мальчишка еще этот Райтегор, совсем мальчишка. Разве можно оставлять позади целую толпу чужих дарэйли? Или он надеялся на своих? Или не догадался, что никого не освободил?

Один миг ушел на то, чтобы Райтэ вполоборота глянул назад.

Но за этот миг он вполне осознал, что из победителя стал побежденным, что своими мечами расчистил дорогу Верховному, уничтожив предателей. И, когда он повернулся, перед Сьентом стояло совсем другое существо, нежели то, за которым высший Гончар с жадным любопытством наблюдал полдня. Совсем другое. Ни тени удивления, ни отчаяния, ни хватания за мечи. Спокойная решимость. Вот только, что он успел решить?

В тот миг Верховный понял, что не справится с этим существом, и полсотни дарэйли ему не хватит. Нет, Сьент не боялся смерти: чему быть, того не миновать. Хотя спина покрылась потом, и было безумно жаль проиграть за полшага до цели.

Но ему несказанно повезло который уже раз за день: мальчишка еще не осознавал своей силы. Это стало понятно по сдержанному вздоху и чуть дрогнувшим ресницам. Райтегор счел, что не справится. Вот и замечательно. Но каково самообладание у этого порождения императора Ионта!

"Да, под стать тебе, Сьент", — признал Гончар. С таким материалом поработать, подчинить его своей воле — мечта! Более чем достойный материал.

— У твоих вассалов мало времени, князь Райтегор, — деловито нахмурился Сьент. — Если мы не договоримся, они умрут.

Райтэ еще раз быстро глянул назад, на световые клетки, в которых оказались заперты его дарэйли, заперты быстро, неслышно, потому что их сначала замкнули в безвоздушные купола — ни рыка не долетело до ушей их расслабившегося сюзерена.

Да, подло, да, вероломно, — в мыслях усмехнулся Гончар. А что делать? С некоторыми сущностями иначе не справиться, а он должен совладать с дарэйли смерти во что бы то ни стало.

Пусть от напряжения подкашиваются ноги, давит в груди и темнеет в глазах: только что пришлось связать сопротивлявшихся духом рабов — лишь пятеро принадлежали Сферикалу. Жадность все, жадность братьев. Насколько было бы проще, если б жрецы вовремя послушали Сьента и согласились отдать личных рабов в общее пользование.

Принц ответил с божественным спокойствием, даже чуть приподняв бровь:

— Ты уже обещал мне жизнь и свободу моих вассалов.

— Обстоятельства изменились, — пожал плечами жрец. — Я вынужден пересмотреть договор в одностороннем порядке.

По мимолетной презрительной усмешке Райтегора Сьент точно знал, что подумал дарэйли: "Гончар! Хозяин своего слова…". Предсказуемость реакции — совсем замечательно. С этого и начинается рабство: заставить мыслить и чувствовать так, как нужно жрецу.

— А что с князем? — поинтересовался Райтэ.

Сьент почувствовал досаду: принц такой вроде бы нужной и к месту заботой показал, что его не особо волнует судьба Граднира и других вассалов. "Умный мальчик, умеет скрывать свои интересы. Догадываюсь, кто учил тебя высокой политике десять лет в Линнерилле".

— Мариэт не сильно пострадала и уже работает с твоим дедом.

"С ума сойти! Я перед ним отчитываюсь! Харизма Завоевателя, не иначе", — улыбнулся про себя Сьент, но только про себя. Ни тени улыбки даже в глазах появиться не должно. Если этот дарэйли не выпустил смертоносные когти сразу, это еще ничего не значит. Расслабляться еще ой как рано.

— Чего ты хочешь от меня, Гончар? — с тем же равнодушным спокойствием спросил Райтэ. — Стать твоим учеником я уже обещал, но тебе, вижу, этого мало. Ты хочешь, чтобы я стал твоим рабом? Этого не будет. Ради моих же друзей, этого не будет никогда, ты знаешь.

— Почему же сразу рабство? — деланно удивился Сьент. — Есть и другие формы… сотрудничества. Мне довелось сегодня многое увидеть и многое понять, и теперь мне мало твоего ученичества, ты прав. Дай мне клятву верности, как сюзерену. Этого будет достаточно.

Дарэйли чуть улыбнулся и пожал плечами:

— Не могу, даже если бы хотел. По двум причинам. Я унаследовал княжеский венец, а князья не служат жрецам. Не по ранжиру. Был бы ты королем или хотя бы принцем, твое предложение еще можно обсуждать, если б не было второй причины.

Гончар задумчиво прищурился.

— Ты уже поклялся ей? Ты — вассал Лунной королевы? Я мог бы сразу догадаться, что тебя-то Линнерилл проглотил с радостью. Тебя воспитали там как воина, а потом выпустили затем, чтобы ты сеял здесь смерть и хаос, чтобы готовил их приход в наш мир. Всего за две недели ты преуспел немало.

— Мало. Ничтожно мало, — возразил принц. И уточнил: — Для дарэйли смерти.

"Каков наглец!" — восхитился Сьент и в очередной раз поздравил себя с правильным решением не убивать мальчишку, даже если бы смог.

— Твои вассалы умирают, — напомнил Верховный.

— Я пока не услышал от тебя ничего дельного, — ответствовал Райтэ с легкой усмешечкой в темно-серых до черноты глазах.

Тьфу, непрошибаем! Интересную задачу доверил Гончару бог Сущего. Весьма интересную!

— Что ж, раз у нас не получается с вассальной клятвой, ваша светлость, я предлагаю не простое ученичество, а послушничество.

— Пожизненное? Нет. То же самое рабство.

Уточняет, — с облегчением подумал Сьент. Значит, готов к договору.

— Десять лет, если ты ни разу не ослушаешься наставника. За каждое ослушание — еще десять лет.

Райтегор усмехнулся.

— Разве ты вечен, Гончар?

И Сьент рассмеялся, щелкнув пальцами. По этому знаку световые клетки за спиной принца рассыпались — ни к чему напрасно мучить дарэйли, даже потенциальных врагов. Юноша оглянулся на шорох, нахмурился:

— Я еще не согласился.

— Ты убрал мечи, — Верховный показал на внезапно опустевшие руки принца.

Тот растерянно посмотрел на них, вскинул ресницы.

— Но я не могу… Я поклялся…

— Убивать Гончаров? Если это все, что тебя волнует, ты сможешь казнить наших провинившихся братьев.

— Палач Сферикала… — губы принца брезгливо изогнулись.

— Звучит двусмысленно, не находишь?

Сьент прекрасно понял, что не только к нему относится это презрение, но и к самому дарэйли, а значит, Райтегор уже примерил на себя эту роль, не отверг сходу как нечто совсем немыслимое. Он согласится, осталось чуть-чуть дожать. Верховный поборол радостное предвкушение победы, и его голос звучал так же тускло и устало, как и прежде:

— Более того, твои вассалы тоже не будут рабами. Они останутся при тебе, если захотят. Если же нет, никто их не будет преследовать. При условии, конечно, что они не будут вредить нам.

— У меня тоже есть условие.

Когда принц со спокойной неуловимой улыбкой, поселившейся на его лице, казалось, навсегда, озвучил свое условие, Сьент хотел плюнуть на все и отправить полусотню дарэйли в бой, всех на одного.

И раздумал лишь потому, что заметил, с каким облегчением сверкнули глаза Райтегора. Принц был рад, что его вынудят принять бой! Так стоит ли доставлять Смерти такую радость? Что у него на уме, великий Эйне? Что?! И, в конце концов, разве быть Верховным Гончаром — истинная цель Сьента в этом мире? Статус — одно из средств, не более.

Жрец медленно втянул воздух в побелевшие ноздри, так же осторожно выдохнул. И принял решение. Но сначала без особой надежды попытался образумить мальчишку:

— Это неразумно. Мой статус — защита для нас обоих. Сферикал может потребовать твоего уничтожения, принц: создавать дарэйли смерти — изначальный запрет. Но пока я Верховный, в моей власти наложить вето на решение братьев.

— Если у тебя есть власть, то статус — дело десятое, — глубокомысленно, без малейшей издевки, произнес Райтэ, но с той же, уже осточертевшей улыбкой, таившейся в самых уголках губ. — А о моей сущности всем сообщать не обязательно, не так ли? Ионт же никому ее не открыл, и никто не догадался.

"Мудрый ты наш, — поморщился Гончар. — Или император читал близнецам свои дурацкие трактаты о власти?"

— Тогда ты еще не взошел на вторую ступень инициации. Сейчас этого не скроешь. Что ж… Я отрекусь от власти Верховного, но это большое лишение, ты отнимаешь у меня силу и власть, и у меня есть встречное требование, не меньшее.

И Сьент сказал.

Как же побледнел Райтегор, за мечи опять схватился. Какое смятение отразилось на благородном — дьявол его подери — лице. И как отчаянно взвилась волна мрака за его спиной — крыло силы, которое потребовал отсечь Верховный.

"Вот так-то, малыш, — улыбался про себя Сьент. — А ты думал перехитрить меня? Меня, переигравшего всех прожженных, закостеневших в интригах Гончаров!"

— Не до конца отсечь, принц. Я не собираюсь совсем лишать тебя силы, иначе ты умрешь, как Ксантис, и наша торговля окажется бессмысленной тратой времени. Всего лишь… укоротить. Постричь.

Губы принца сжались в нитку, и Сьент опять не уловил, каким образом его враг избавился от мечей. Их просто не стало в кулаках, сжатых так, что побелели костяшки пальцев.

— И в чем будет заключаться мое… послушничество?

— Ты будешь обучаться служению Эйне и выполнять мои наказы.

— Любые? В чем тогда разница?

— Если они не будут противоречить твоей сущности. И ты поклянешься не причинять мне вреда на срок послушничества и прекратишь преследовать моих братьев в Сущем, — Гончар споткнулся: на этих словах принц вздернул бровь, и Сьент поспешно поправился. — Сферикал не будет преследовать тебя и твоих вассалов, но и ты не будешь угрожать жизни и имуществу жрецов. Я наслышан о твоей клятве уничтожить Гончаров в Подлунном мире. Ты удивишься, но наши цели совпадают.

Райтегор не сдержал изумления:

— Наши? Ты либо величайший лжец, либо подлейший предатель, Гончар.

— Скорее, и то, и другое, — вздохнул Сьент. — Цели совпадают, но не методы. Убивать братьев в Сущем я не позволю. И ты должен понимать, что невозможно уничтожить всех жрецов. Есть только один способ остановить великий Гончарный Круг и прекратить рождение дарэйли, и ты поможешь мне осуществить его. Хотя бы попытаемся вместе.

— Какой способ?

— Вернуть магию людям. Тогда нашему миру не понадобятся дарэйли, и старые формулы будут забыты. Люди быстро забывают ненужное. Никто не захочет, да и не сможет владеть магической силой через посредников, если она будет в самом человеке, как в древности. И жертвы прекратятся, Райтегор. Если это произойдет раньше десятилетнего срока твоей службы, я освобожу тебя от клятвы послушника.

Принц, нахмурив брови, что-то взвесил про себя, с тоской глянул на небо. Сьент уже не сомневался, что сломает мальчишку. С его-то опытом…

И Райтэ согласился.

Они оба принесли клятвы и скрепили ее кровью на мече князя Энеарелли, ритуальном ноже и жреческом знаке Верховного. А потом Райтегор, весь как натянутая, звенящая струна, с совершенно белым, без кровинки, лицом, какое бывает у дарэйли перед смертью, но с той же спокойной усмешечкой, заставившей Верховного испытать чувство паники — а все ли правильно просчитал? где подвох? — бросил:

— Режь.

И повернулся спиной, сдирая с себя рваную рубаху.

Сьент много бы дал, чтобы видеть его глаза в эти минуты, пока он читал заклинание и орудовал ритуальным ножом. Потому что даже медитативная сосредоточенность не помешала ему заметить выражение лиц полусотни дарэйли, по-прежнему стоявших неподвижным полукругом.

Они, в отличие от него, смотрели в глаза Райтегора — крон-принца, наследника императора Ионта Завоевателя и древнего рода князей Энеарэлли, первого и последнего из рабов, кому удалось сбежать из святилища Гончаров, дарэйли, добровольно ставшего бескрылым.

Сьент отдал бы еще больше за возможность вернуть эти минуты обратно, потому что только тогда, когда стало уже поздно, когда уже нанесен был первый удар ножа, понял до глубинной дрожи, что мальчишка его все-таки переиграл.

Гончар еще не понимал, в чем именно, но уже знал одно: души своих выпестованных дарэйли он потерял навсегда. И любовь Мариэт.

Истинный масштаб катастрофы Гончар осознал, когда срезал последнее перо мрака, оставив на обнаженной спине дарэйли невнятный клок, похожий на обломанный наконечник копья, вонзенного под левую лопатку. В миг отделенная от тела клубившаяся у ног тьма судорожно дернулась, словно живая, и вдруг поднялась тучей, ослепив глаза и заглянув в самое сердце жреца, пропустившее удар.

Пелена мрака развеялась, и жрец почувствовал жуткую пустоту: ни одной нити не тянулось к его рукам, не вплеталось в его сердце. Ни одной. Даже Мариэт.

Когда он лишился их? В какой момент? Он не мог вспомнить. Может быть, когда слепящая тьма на миг помрачила сознание. Это уже не важно. Собственно, он уже перестал быть Верховным иерархом, остальное — пустые формальности.

Дарэйли оцепенели, как будто их хозяин мертв. "Смертное заклятие", будь оно проклято. "Почему? Ведь я жив!" В виски ввинтилась острая боль, мешая сосредоточиться.

Связать заново разорванные нити не получилось — слишком много сразу, и нет сил, совсем нет, и слова формул стерлись, словно распавшиеся перья крыла тьмы разрушили не только связующие узы между жрецом и рабами, но и его память.

Если люди князя поймут произошедшее, то атакуют беспомощных дарэйли.

Сьент осторожно оглянулся: люди, наблюдавшие издали, засуетились, кто-то показывал на замершую фигурку Мариэт… Мариэт! Ее не тронут, пока она не исцелила старика Доранта, — это Гончар понимал. Но можно ли рисковать? Не затмит ли страх перед "демонами" здравый рассудок людей? Пока не поздно, нужно спасти хотя бы дарэйли жизни.

Гончар сосредоточился на этой мысли, вспоминая нужные слова, но, из последних сил "потянувшись" за оборванной "нитью", вдруг почувствовал отвращение Мариэт к нему, ужас перед ним, свершившим то, что в глазах дарэйли хуже убийства, и отчаянное сопротивление девушки.

И тогда Сьент признал поражение.

— Сними с них "смертное заклятье", принц. Я… не могу.

— Я не знаю, как.

— Тогда просто… сними все оковы.

— Dhara Einne el'lenear, vuar'ra Aardenner! — прошелестел тихий голос Райтегора.

А потом Сьент увидел, как опускается полусотня дарэйли на колени, принося вассальную клятву мальчишке, бессильно повисшему в его руках. Все, даже преданные Гончару, давно ставшие друзьями Арр и Парк.

"Разве могут рабы быть друзьями?" — горько подумал Сьент, почему-то только сейчас поняв немудреную правду.

В этот момент у жреца была последняя возможность вонзить ритуальный нож в беззащитную спину принца. Но вместо этого он, безумный глупец, придерживал его за локоть и ждал собственной смерти. Не смиренно, нет. А, пожалуй, с каким-то веселым отчаяньем.

Верховный смеялся над собой, проклинал свою самонадеянность и благодарил великого Эйне за последний, столь показательный урок.

Юноша выпрямился, принимая клятву, а потом повернулся к Сьенту, и жрец отметил, что в туманных от боли и ненависти глазах Райтэ — ни искры, а две пряди цвета лунного серебра в его черной шевелюре стали куда шире.

— Почему ты не умер? — хрипло спросил принц. — Те жрецы умирали, когда лишались рабов. Почему ты жив?

Сьент пожал плечами.

— Может быть, так угодно Сущему?

— Даже если… Я убью тебя, жрец.

Верховный кивнул, скользнул взглядом по цепочке на груди Райтэ, и задал самый дурацкий вопрос из возможных:

— Почему ты носишь кольцо таким странным образом?

— Это не мое, — чуть помедлив, ответил дарэйли. — Моей матери.

— Ах, да… — Сьент потер лоб, вспоминая обстоятельства бегства принца. — Ты же взял из святилища фамильное кольцо княжны Энеарелли.

— Оно не фамильное.

— Можно взглянуть?

— Надеюсь, сейчас это уже никому не навредит, — пробормотал Райтэ, сняв цепочку и протянув Гончару.

Сьент бросил беглый взгляд на надпись на внутренней стороне колечка.

— Моей королеве… — усмехнулся он и вернул реликвию, потеряв к ней интерес. — Ты прав, оно уже никому не навредит.

"Сказать или нет, что брат императора Кларт никогда не дарил Памеле это кольцо?" — мелькнула мысль. Но Верховный промолчал. Что это изменит, узнай Райтэ, что колечко подброшено Гончарами, когда они задумали грандиозный план под названием "Ардонский лев"? Но откуда у императрицы это кольцо? Впрочем, какая теперь разница, когда давно рассыпался прах участников интриги, да и сама империя.

— …И я могу тебя убить сейчас, — сказал принц, словно не было этого маленького эпизода. — Но я выполню наш договор, Гончар. Десять лет жизни у тебя еще есть.

"Конечно, выполнишь. И все эти годы ты и твои вассалы, сколько бы их ни было, будете вести себя, как шелковые, милый мальчик. А там я что-нибудь придумаю, чтобы ты слегка меня ослушался, и у нас будет еще десять лет. Без дарэйли мне дольше не прожить", — улыбнулся Сьент.

Он все-таки выиграл годы безопасности Сферикала, остановил убийства братьев. Все-таки победил, даже потеряв все. Дарэйли клянутся всей сущностью, это Верховный хорошо помнил, а Райтэ не мог позволить себе радость убить врага, но и самому умереть на полпути к цели. Именно этот расчет остановил руку жреца, когда он смотрел в беззащитную спину принца, отнюдь не благородство или жалость. Да еще, пожалуй, страх, что смерть — не для Смерти. Любая попытка только усилит мальчишку.

— Единственное уточнение, князь Райтегор, — вдруг нахмурился он. — Ринхорта и других пленных мы вернем, но они обращены в камень, и я уже не могу приказать Мариэт оживить их.

— Они возвращены прошедшей ночью по приказу иерарха Ремеса и заперты в Озерной обители, — прошелестел за спиной тихий голос девушки. — Все, кроме Тиона. Он погиб.

Сьент запретил себе оглядываться.

* * *

Я смотрел в спину низложенного мной Верховного, и не чувствовал вкуса победы. Моя собственная спина не позволяла. Такой адской боли я не испытывал еще никогда, даже в ином мире в руках палачей-линнери. Куда им до наших Гончаров.

Я еще нашел в себе силы держаться — стоял, опираясь на оба меча, как на костыли, пока фигура всадника не скрылась за поворотом дороги, огибающей холм.

Граднир подошел, подставил плечо. Полсотни дарэйли пытались через него поделиться со мной силой. Может быть, потому я не умер тогда.

Дождался, когда на горизонте появятся крылатые кони. Сквозь огненный туман в глазах смотрел, как они опускаются на склон холма, и со спин спрыгивают шестеро всадников.

Дождался, когда железный чертяка в черных латах подбежит ко мне и облапает за плечи:

— Райтэ!

Лишь тогда я смог выдавить:

— Гончар сказал, что я — дарэйли смерти, Ринхорт.

— И что? — но его глаза помрачнели. — Все темные несут смерть. Эка невидаль.

— Я с ним не согласен. У меня нет потребности убивать.

— И слава Сущему. Значит, не все так просто с тобой.

— Но я продал себя Сьенту в послушники. И стал бескрылым хъёрсом.

— Уже знаю. Он рассказал, когда отпускал нас. Главное — ты жив, мой сюзерен! — он посмотрел на строй дарэйли. — И у тебя сейчас полсотни крыльев, будущий княжич.

Ага, хоть этого он еще не знал. Я выдавил улыбку:

— Не называй меня княжичем.

— Называй его — князь Райтегор Энеарелли, — подсказал Граднир.

Ринхорт сверкнул белозубой улыбкой:

— Вот дьявол! Да мы ж теперь завоюем мир, мой князь!

Вот так мои вассалы вынудили меня идти и завоевывать для них Подлунный мир. Точнее, лететь. Орлин поднял меня и Ринхорта на своей спине, и нес бережно, как хрустальное яйцо и ни разу не пожаловался. Железный рыцарь поддерживал меня сзади. Рядом дивные крылатые кони несли раненого деда с рыцарем Ольханом.

Под крыльями проплывали леса и поля, вились ленточки рек. Дарэйли воздуха загладили на пути все воздушные ямы, и мчались мы быстро и так, словно плыли. Если Гончары и пустили следом погоню, она не догнала нас.

Главное — я обезглавил эту гидру, и откуда-то знал, что без Верховного жрецы значительно ослабнут. Но существовала еще одна гидра — западная.

Замок князей Энеарелли, куда несли меня могучие орлиные крылья, находился ровно посередине между двумя главными обителями Гончаров. Нет лучше места для того, чтобы взять этот мир за жабры.

Чем дальше мы удалялись от холмов Озерной обители, тем сильнее становилась боль под левой лопаткой. Где-то на полпути я потерял сознание.

Очнулся, когда меня обняли чьи-то руки.

— Райтэ! Мой внук! Мой мальчик!

На меня смотрели любящие серые глаза, точно такие, как у моей матери Сеаны. Но лицо женщины было все в морщинах, а роскошная коса, короной уложенная на голове — совсем седой.

— Я — княгиня Анита, твоя бабушка. Наконец-то ты дома, Райтэ!

Кончилось мое бегство, — улыбнулся я. Нет, Иллира, королева лживого Лунного мира, не будет тебе такого подарка. Мой дом тебе не достанется.

У меня есть войско. Горстка супротив Сферикалов. Песчинка против высших миров. Но это мои дарэйли, и каждый из них — маленькая армия. Мой создатель Ионт Завоеватель начинал с меньшего.

У меня есть дом. А мир к нему приложится.

2010–2012 г.г.

Глоссарий

Абер — один из островов (второй по величине) Королевства ТО, на котором находится главное святилище Западного Сферикала.

Агва — растение рода клубниевых, основная сельскохозяйственная культура северной и средней климатических зон Подлунного мира. Отличается вариативностью вкуса в зависимости от места произрастания и вмешательства дарэйли растений.

Ардония — родина Ионта Завоевателя, крошечное королевство, прилегающее к Золотым горам, ядро Ардонской империи, а в последствии ее юго-восточная провинция.

Археты — крылатые маги Эстаарха, "солнечного" мира. Считают себя непревзойденными воинами Света. Тайное знание Гончаров утверждает, что археты — солнечные пауки, пожирающие тьму и ткущие свет.

Баргос — первый по величине из островов Королевства ТО, основная резиденция островных королей.

Врата (Небесные Врата) — порталы, соединяющие Подлунный мир с двумя высшими мирами — Линнериллом и Эстаархом. Известно тринадцать порталов. Шесть из них ведут в Линнерилл и охраняются Гончарами, шесть врат Эстаарха — храмовиками. Седьмые врата — в Нертаиле, за обладание ими идет война между слугами Эйне и Нертаилем. Если врата симметричны, то должны быть где-то еще одни, в Эстаарх.

Герет — внутреннее море на материке Геш, южная граница Ардонской империи.

Гончары — жрецы Эйне (служители Сущего), познающие и воплощающие идеальные сущности в реальность, проявляющие формы Сущего в Подлунный мир с помощью "магического зеркала" — особого состояния духа.

Геш — основной материк Подлунного мира. Остальные два почти не заселены, так как мало пригодны к жизни.

Дарэйли — буквально: "сосуды с дарами духов". Воплощенные духи, полученные от преобразованной в эйнеру человеческой плоти. Дарэйли, вылепленные уже из "очищенной духом глины", сохраняют нечеловеческую сущность эйнеры и ее свойства, но, смешанные с плотью жреца, обретают долговечность в Подлунном мире. Сосуды всегда парные. Один из двух сосудов, полученных от эйнеры, Гончар обязан разбить — вернуть Сущему, дабы не иссякали дары Эйне. Нарушение принципа "отдания дара" карается смертью жреца.

Закатное море — западная граница княжества Энеарелли.

Западный океан — как ясно из названия, находится к западу от материка Геш. В его водах господствует Королевство Тысячи островов.

Золотые горы — восточная граница Ардонской империи, располагаются в восточной трети материка Геш.

Княжество Энеарелли — находится на юго-западной границе Ардонской империи, на берегу Западного океана. Географически родовой замок князей Энеарелли — ровно посередине между главной обителью Восточных Гончаров в Золотых горах и главным святилищем Западного Сферикала на острове Абер.

Королевство Тысячи Островов (ТО) — находится в Западном океане. По совокупной площади, включая проливы, почти не уступает основному материку (Геш) Подлунного мира.

Линнери — крылатые маги Лунного мира. Считают себя непревзойденными воинами Тьмы. По земным представлениям линнери — синоним лжи и обмана.

Линнерилл — "темный" мир, или Лунный.

Нертаиль — новая столица Ардонской империи (географически находится на северо-западе от королевства Ардонии), древний город, хранящий тайну Лабиринта — Врата, из которых в незапамятные времена впервые вышли лунные твари. С этой географической точки, вероятно, и началась в древности легендарная война Трех миров.

Нуарта — река, северная граница Ардонской империи.

Охое — последний известный остров в южном океане, узкая полоска скал. Дальше начинается Южная Пустошь.

Паттер — общее название служителей бога Единого, переводится как "питающий". Благой паттер — принятое в миру обращение к служителям первой ступени. Преблагой паттер — обращение к средней ступени иерархической лестницы (священникам в нашем понимании). Всеблагой — к высшему (собственно иерархам). Всеблаженнейший — к высочайшему, или Паттерану (владыке).

Паттеран (Всеблаженнейший) — глава паттерства, духовный пастырь всех служителей Единого.

Подлунный мир, Подлунье — граничный мир между Линнериллом и Эстаархом. В высших мирах считается Сумеречным.

Рун — материк на северо-северо-западе от материка Гэш. Основной промысел немногочисленных жителей — разведение экзотических ледяных китов. Ничего интересного.

Серые Пески — бескрайняя земля за огнедышащими горами на материке Хронг. Царство мертвых, на этот раз для людей. Считается аналогом ада. По одним легендам, Пустыня бесконечна и бессмысленна, по другим, дальше на восток есть место, где песок превращается в каменную реку, и за ней находится Царствие Небесное. В тайных книгах Гончаров встречаются намеки о Вратах в четвертый мир, Звездный, но они никогда не откроются, так как открытые этих Врат перевернет Вселенную.

Снежные Пустоши (или Северные, так как существуют еще и Южные) — безлюдные пространства, вечно покрытые льдом и снегом, начинаются сразу за материком Рун. Тайные знания Гончаров утверждают, что в Снежных Пустошах обитают темные души убитых ими дарэйли, навсегда запертые в Подлунном мире. Если это так, то Пустоши чрезвычайно перенаселены.

Сущее — все, что существует и может существовать в видимых мирах и невидимых. Мир Сущего неисчерпаем.

Сфера Сущего — условное название для сущностей, воплощенных в Подлунном мире, объединенных по какому-то произвольно выбранному признаку. Структура сфер:

Сфера Элементов: круг металла; круг камня; круг воды; круг воздуха; круг земли

Сфера Существ: круг растений; круг теплокровных животных; круг холоднокровных (рыб и рептилий); круг насекомых

Сфера Логоса (самая неразработанная и неустоявшаяся сфера, вызывающая много теоретических споров): круг гармонии (порядка и хаоса); круг форм (геометров); круг власти; круг иллюзий

Сфера Огня: круг земного огня; круг небесного огня (молнии и спецэффекты вроде северного сияния)

Сфера Первоначала: круг жизни; круг смерти (известен теоретически, так как создание дарэйли смерти строжайше запрещено); круг времени (известен теоретически; есть легенда, что единственный дарэйли времени, созданный во время войны Трех миров, сошел с ума и умер, когда попытался вернуться к началу мира, чтобы все исправить)

Сферикал — Совет высших иерархов служителей Эйне, или Собрание сфер Сущего. Их два: Восточный и Западный. Восточный Сферикал охватывает весь основной материк (Геш) Подлунного мира и пару островов к востоку. Западный Сферикал — охватывает все острова на западе от Геш и северный материк Рун.

Хронг — материк к юго-востоку от Гэш, его протяженность неизвестна. Заселено только обращенное к Гэш побережье, а дальше к востоку — огнедышащие горы, за которыми народные мифы располагают Серые Пески, где обитают голодные души грешников, не покинувшие землю.

Хьёрсы — низшие люди Лунного мира, бескрылые. По легендам линнери их создали сами маги как рабочий скот. По сказаниям самих хьёрсов, линнери — пришельцы, поработившие их. Часть хьёрсов вышла из повиновения, повстанцы бежали, назвали себя "сынами Зари" (альхаргами) и с тех пор влачат жалкое существование, прячась от высших в самых недоступных местах.

Черный океан — водное пространство к западу от Королества ТО. Никто не знает, как он велик и кончается ли когда-нибудь, так как никто никогда оттуда не возвращался. Народные сказания утверждают, что где-то в Черном океане есть место, где вода превращается в песок, и там находятся единственные Врата в божественное царство Единого. Попавший туда праведник становится богом или возрождается к новой жизни в лучших мирах Единого. В тайных книгах Гончаров встречаются смутные упоминания о Вратах в четвертый мир, Звездный, но они никогда не откроются, так как их открытые перевернет Вселенную. Возможно, это те же самые Звездные Врата, которые, по иным мифам, находятся в Серых песках. Современные Гончары высмеивают эти сказки, утверждая, что Звездные Врата в Черном океане — просто аллегория Космоса.

Эйне — бог Сущего.

Эйнера — буквально: нисшедший дух Эйне. Существо из человеческой плоти (а плоть в древних свитках называют "глиной"), наполненное чужеродной сущностью, призванной жрецом в Подлунный мир. Под руками жреца и воздействием плененной в теле и непрерывно вырывающейся силы Сущего "глина" перемешивается, т. е. плоть человеческая преобразуется и становится материалом для лепки "сосудов с дарами духов", детей эйнеры — дарэйли. Человеческое тело способно удерживать вырывающуюся чужеродную сущность около семи лет, при этом плоть непрерывно подтачивается, деформируется, как ни старается жрец регулировать процесс. Затем сила разрывает эйнеру и по направляющей молитве жреца нисходит в более прочные, адаптированные к земному существованию сосуды — дарэйли.

Эллоя — хвойное дерево со съедобными шишками, утоляющими жажду.

Эстаарх — "светлый" мир, или Солнечный. Антагонистически враждебен Линнериллу.

Южные Пустоши (или Мертвые) — безлюдные пространства на самом юге, начинаются сразу за Охое, последним островом южного океана, вечно покрытые льдом и снегом. Считаются аналогом ада. Тайные знания Гончаров утверждают, что в Южных Пустошах обитают светлые души убитых ими дарэйли, навсегда запертые в Подлунном мире. Если это так, то и эти Пустоши чрезвычайно перенаселены. Некоторые еретики считают, что каким-то чудом Северные и Южные Пустоши смыкаются, и это по сути одно и то же, то есть, Пустошь — одна.